Dust to dust | Пыль к пыли

Свет. Яркое, не слишком теплое солнце, слепит. Звук. Тысячи цикад стрекочут со всех сторон, оглушают. Запах. Сладость гниющей листвы забивает нос, одурманивает. Касание. Тепло горячей крови растекается по рукам, соблазняет. Что это был за момент, когда адепт осознал себя? Чем стал этот мир, подарив ему способность сознавать, слушать собственную мысль и внимать миру? Не видеть, а вглядываться, не слышать, а вслушиваться. Понимать смыслы, ощущать значения. Чувствовать вес побежавших, словно муравьи, размышлений, в собственной голове. В единый момент в диком животном, рожденном лишь для того, чтобы оберегать земли, ему предначертанные, проклюнулась личность. Что знал он о себе? Пожалуй, мало. Лишь имя и силы, что подвластны ему были всегда. Памяти о прошлом не было. Лишь в коротких и цепких коготках застыла разорванная кроличья тушка. Охота. Еда. Он слишком юн, чтобы претендовать на большее, и даже столь серьезный противник, умеющий атаковать когтями для самозащиты, вызывает лишь стыд. Да как он мог позволить себе столь отчаяться, чтобы питаться кроликами? Адепт, все существо которого вело роль сосуда, вмещающего в себя невиданную силу, был столь ничтожен, что вынужден был побираться мелкой дичью. Ничего. Настанут времена. О том, что именно породило его на свет, Моракс никогда не знал. Каким был момент этого рождения, и каковы были обстоятельства, он не знал и подавно. Помнил лишь буйство стихий, безумие гнева самой земли, дрожащей и трясущей гневно все то, что ей принадлежало, скрежет породы и вал камня. Однако же…. Где это произошло? Словно бы совершенно в иных краях, но вместе с тем – именно здесь. Сколько лет назад? Возможно, не так много, и все же достаточно. Он был один. Добывал себе пищу, защищался, скрывался от ночной прохлады и согревался в утренней заре. Разрезал стрелою небеса и в полете сбивал птиц, эйфорию ощущая от воздушных боев, пусть кратковременных. Никто не был ему нужен. Когда Моракс нуждался в убежище, камни вокруг него расступались, а затем укрывали собой. Когда желал он укрыть свою добычу, земля покорялась его воле и изгибалась причудливо, отмечая его захоронения. А если удавалось углядеть в покое каменных глыб их сердце, сияющее своими драгоценными гранями, то и тогда скалы доверялись ему, даруя сверкающие сокровища, радующие и восхищающие. Само их существование было ценностью. Они были прекрасны. И не нужно было никого более, чтобы это понять. Ветер, поддерживающий его на лету, добр, и в то же время чужд. Это иная стихия, иное существо, которое принимает его скорее из опаски, нежели чем из любви. Плевать. Пусть будет страх, пусть будет ужас, и пусть мир этот покорно принимает ту судьбу, что великий и главный адепт ему дарует. Враги, пытающиеся проникнуть в эти долины и холмы, становились почвой, и из груд их тел вырастали горы. Моракс вел за собой незримых послушников, указывая им на цель и бросаясь в бой самым первым – владыка, вождь и дикий зверь. До тех пор, пока… Нежный аромат. Такой он ощущал севернее, на цветущих склонах безымянных скал, которые еще не обжил человек. Тогда он не знал еще, что такое человек, но прекрасно знал, что есть «чужак». Такой аромат то и дело, одиночными всплесками, оказывался на берегах рек и близ золотых деревьев гинкго. Теперь же это был большой, подвижный источник, по следу которого прямо на глазах у Моракса распускались цветы. Он делал шаг, ведомый запахом, и перед ним, в том самом месте, куда думал он опустить лапу, вырастал тонкий стебелек, а затем неслышно взрывался голубыми лепестками. Избегая причудливых растений, он продвигался вперед. Цветочный флер успокаивал его тревогу и гнев, и зверь в его душе спал, призывая к действию то, чем он стал совсем недавно – сознание, мысль, созидание и величественность. Мягкий голос. Он коснулся слуха осторожно, словно пугливый зверек, для того, чтобы не вызвать злобы или не подначить охоту, и вместо этого подарил мелодию. Владелец голоса этого напевал. Прекрасные слова не обретали смысла, и Моракс, выдохнув из опасной пасти маленький, но очень черный клубок дымка, продолжал путь, пока не увидел. — Ты так долго крался за мной! Прекрасные одежды укрывают от жадного и хищного взгляда прекрасную богиню. Сила ее, божественное начало, очевидно, стоит лишь увидеть ее. Она сильна и мудра, величественна, и все же юна. Люди сказали бы, что ей на вид не более семнадцати лет. Моракс прищуривается и подбирается, встает к незнакомке боком и оголяет клыки. Не рычит. Девушка выглядит удивленной, но затем лучезарно улыбается, и теплом ее улыбки можно было бы согреть не только замерзшего ящера, но и целый свет. — Такой маленький, а все же опасный! Тебя ждет большое будущее, мой друг. Девушка присаживается на колени, но Моракс замечает, что вес ее не давит цветов. Вокруг нее расцвела целая поляна маленьких, слегка присыпанных пылью цветов. Точно тех же, по следу которых он и обнаружил ее. Она… определенно была необыкновенной. Шаг, другой навстречу, настороженный, натянутый подобно широкому солнечному лучу – остается нетронутым, она лишь смотрит с восторгом и истинным любопытством. Моракс не понимает ее. Жив сейчас и разум, живо и тело, но понять эту богиню ему не дано. Возможно, не сейчас, а может быть и никогда. Однако стремление к тому, чтобы достичь единого баланса мысли, столь велико, что он делает еще один шаг вперед и тут же отскакивает с тонким, детским еще рыком: она, не доверившись ему, одернула руку. Между ними, замершими во взаимном страхе, пролегла густая полоса пыли. Щекочет нос. — Прости! Ты еще совсем мал… Мне показалось, словно ты хочешь откусить мне руку. Извинение? Что это вообще такое? Зверь моргает вновь, но наваждение незнакомки никуда не исчезает. Более того, понимая его интерес, она медленно протягивает руку навстречу, улыбается чисто и искренне. — Ну же. Ты ведь можешь выбраться из этого облика. Пробовал когда-нибудь? Возьми меня за руку. И он, непокорный, великий, сильнейший покровитель стихии камня и земли, пробует. Не зная, что делает, предстает пред ней подобным – ребенком, глядящим зверем, укутанным в белые величественные одежды. Из волос его, блестящих в ярком желтом солнце, показываются те же рога, что девушка помнила на голове дракона. Его янтарный глаз следит за ней настороженно, тянет незнакомую руку к ней. И они касаются пальцами. Ощущение совершенное иное, кожа чувствительна и мягка, и Моракс вновь одергивает, отскакивая от нее и убирая прочь уязвимую конечность. Тело это слабо. Немощно. Личина, подобная незнакомым ему людям, разделяет с ними и их слабости. — Ох! Ничего, маленький. Ты привыкнешь. Та, что носит имя Богини Пыли, которую зовут Гуй Чжун, улыбается ему нежно, поддерживая дикаря и защитника этих земель. Моракс хмурится, рта не открывая, смотрит ей за плечо. Где-то далеко маячат первые поселения. Что же это такое? — Не беспокойся. Мои люди не ступят в твои каменные леса, пока ты не выйдешь сам. Расти и обретай силы. А теперь мне пора. Оберегай глазурные лилии, и они помогут нам встретиться вновь. Там, где только что стояла прекрасная юная дева, рассыпается пыль. Спустя время из золотых крон гинкго вспархивает юный дракон, скрываясь в поднебесье извивающейся темной дугой. До следующей их встречи еще много лет.