Наследники богов

      – Мой Император, вы меня звали? – сладкий голос лучиком света пролился в безмолвный полумрак кабинета, разом заполнив его своим нежным мерцанием. Император поднял взгляд: едва его слуха коснулись так хорошо знакомые, такие дорогие сердцу нотки, как всякие дела утратили важность. С огромным трудом каждый день он, слыша их, сдерживал себя, но это – в свете солнца, а здесь и сейчас, под вуалью Царицы Ночи, мог на время отвлечься от пульсации дел Империи, его Империи. Уверенным жестом он убрал от себя бумаги: цензы и кадастры, донесения наместников и прошения подданных могли подождать, когда их Император изольёт скопившуюся за день страсть.       Объект этой страсти, её неизменный и драгоценный сосуд, стоял в дверях, небрежно прислонившись к вызолоченному дверному косяку. Даже ночной сумрак и коварная пляска теней, рождённых рыжим светом единственной свечи, не могли украсть красоту этого человека.       Его, Императора, брата – его Грифона.       Они были похожи, эти принцы императорской крови: оба принадлежали к одной благороднейшей породе. Но в старшем сосредотачивалась зрелая сила, будто изваянная в прекрасно сложённом белокипенном теле, а в младшем цвела нежностью юношеская дивная прелесть. Лица обоих божественно сияли совершенной красотой. Их угольные очи блистали, и волосы чернее мрака ночи пышными локонами ниспадали на покрытые золотом и пурпуром плечи. В них воплощалось величие и древность династии, завладевшей Империей на восемь веков. Им принадлежит двадцать три короны! Одних только королевских корон в этом драгоценном собрании более десятка, остальные – короны великих герцогств, княжеств, графств. Но все они собраны под одной, довлеющей короной – Императорской. Ей украшен старший из этих благороднейших принцев – Леон, по крови и мечу тридцать седьмой Император на Львином троне Империи.       Возможно, то была лишь игра неверного света, но на губах принца Грифона, этих пышных, нежно-розовых губах расцвела улыбка, исполненная томного желания. Оно читалось в его плавных движениях, лёгкой поступи и завлекающем покачивании узких бёдер. Через мгновение тонкие руки овили шею Императора, и горячий шепот заструился с ласкового языка в его уши:       – Я Ваш слуга, – прошептал принц. – Леон…       Даже имя своего Императора он произносил по-особому – с долгим "о".       Леон.       От этого оно начинало звучать, только в устах Грифона, сладко-призывно. В этом одном коротком слове раскрывалось все тайное многообразие им одним известных смыслов, глубоко интимных признаний и желаний.       – Леон…       О, если бы только старый Император, этот рассевшийся на троне тиран, любимый деспот своего народа, узнал об этом, то едва ли Леон носил бы теперь корону. Его сгноили бы живьём, и не важно, в темнице, или в грязи пограничных сражений. Но старик был мёртв. Там, за анфиладой пышных комнат, за залами и лестничными переходами, высилась в просторной галерее его статуя. Статуя совсем новая, лишь недавно введённая в мраморное общество древних владык, его предшественников и предков. Это изваяние – главное доказательство, что прежний Император мёртв. Только мертвецы, в короне смежившие очи, появлялись там, навеки запечатлённые в благородном камне – вечно надменные великаны, свысока взирающие на снующих у их ног потомков.       – Леон, – шепчет младший принц, и жар его тела, проникая сквозь шёлк одежд, распаляет и без того пышущее страстью тело Императора. Тонкие пальцы Грифона легко проникают под императорское облачение – это хорошо знакомый им путь, они скользят по скрытым под белой кожей крепким мышцам, оглаживают широкую грудь и упругий живот, и устремляются ниже, туда, где томится в ожидании внимания и ласк налитый силой «жезл Императора». Не тот, пред которым склонились народы. Другой. Принадлежащий только принцу Грифону. Тот, перед которым он единственный теперь встаёт на колени, или открывается, отдавая всего себя его могучей, повелевающей силе. А с чего всё началось? Наверное, с рождения. Не Леона, конечно, хотя и с этого – тоже. Но прежде всего – с рождения Грифона. Без него картина не сложилась бы.       Меж их родителями, старым Императором и давно покойной Императрицей, не было любви. Их брак был политической необходимостью: он – был молод, и не прочно ещё сидел на престоле, она – происходила из могущественного семейства, за которым стояла влиятельная партия столичной знати. Всё, что они могли дать друг другу – это рост, укрепление власти. О любви не могло быть и речи. И всё же, они всегда были вместе. Не из-за любви, конечно. Просто, опасно было оставлять Императрицу в столице, когда Император удалялся в поход. Её семейство и без того обрело слишком много власти во Дворце и в Тронном городе, и слишком амбициозной была эта гордая, украсившаяся короной женщина.       Кто знает, что могло случиться?       В одном из таких императорских походов, прямо в военном лагере, накануне важной битвы, и родился Грифон – младший принц в императорской семье. Уже за одно это он оказался любим войсками: отважные, но суеверные бойцы Империи мгновенно нарекли младенца своим счастливым талисманом. Леон хорошо помнил, как он, семилетний принц, оставленный в столице номинальным представителем императорской семьи, но пребывающий под всевластным регентством своего деда по материнской линии, встречал возвращающегося из похода отца. Отважные ветераны сами несли малолетнего младшего принца, которому и полугода ещё не было, показывая его, завёрнутого в пурпурные пелёнки, столичному люду…       Это была их – Леона и Грифона – первая встреча, и трудно сказать, что почувствовал тогда старший принц. Возможно, то была лёгкая зависть, кажущаяся теперь, спустя годы, нелепой. И всё же, Грифон забавным образом оказался любим войсками прежде, чем эту любовь сыскал его старший брат. А потом, очень скоро после того, как оказались замирены провинции, пришёл черёд столицы ощутить окрепшую руку Императора. Слишком долго влияние семьи Императрицы бросало тень на её венценосного супруга. Эта высоко взлетевшая фамилия допустила самую главную ошибку царедворцев: возгордившись, возжелали поучать Императора, направляя дела Империи. Они не понимали: Император – не учится, он учит сам. И этим стали неудобны.       Неуместны.       В один момент, по какому-то надуманному предлогу, тщательно разработанному и расписанному в императорских канцеляриях тайных дел, вся семья Императрицы, бывшая некогда необходимой опорой для трона молодого государя, канула в небытие. Юные принцы лишились матери, а с нею, как будто, и отца. По велению Императора их отправили в дворец на окраине Тронного города. Одинокий и тихий, маленький и мрачный. Скорее даже не дворец – а замок. Когда-то, когда Империя была ещё молода, он был грозным стражем безопасности столицы, но время шло, Город рос, кварталы его ширились, и линии могучих стен раздвигались. Замок устарел, утратил свою важность, и его перестроили: срыли часть обветшалых укреплений, пробили в прежде неприступных стенах окна, устроили галереи и разбили вокруг сады. И всё же, правившему в то время перемен и роста Императору это место пришлось не по вкусу, зато он разглядел в нём иной потенциал. Так старый замок стал местом ссылки для впавших в немилость членов императорской семьи. Сколько неугодных императорских братьев, сестёр, дядюшек и тётушек видел этот дворец на столичном отшибе! В этих стенах их история замкнулась в себе, и сгинула для истории Империи.       Сгодилась эта дальняя обитель и для двух принцев. Здесь они могли расти, предоставленные сами себе, ровно до того момента, пока о них не вспомнит их венценосный отец. Многое оставил этот дворец в душе Леона. Первые годы, пока Грифон был ещё слишком мал, старший принц чувствовал себя здесь невыразимо одиноко. Всеми покинутый, никому не нужный, он покорно ждал, когда немного подрастёт его младший братишка, чтобы с ним разделить тишину невыносимо долгих дней, и, быть может, разукрасить её яркими красками общества друг друга.       Не удивительно, что общая темница связала их узами братской привязанности – тогда ещё чистой, лишённой до странности страстных примесей. Впрочем, Леон-принц не стал бы Леоном-Императором, если весь был сосредоточен лишь на брате. Он рос, и вместе с ним ширилась его амбициозная, полная идей, мечтаний и страстей душа. И старший принц был достаточно решителен и смел, чтобы следовать за своими желаниями. Его вёл собственный внутренний голос – его даймоний.       Это было важно. Важно для всего: для будущего Императора, для брата, для… любовника. Далёкий дворец на окраине столицы жил только ради двух сосланных в него принцев, но в его сумрачной тишине обитали не они одни. С ними была прислуга, и были солдаты. Отряд отборной стражи охранял и стерёг наследников императорского рода. Это были опытные воины, крепкие, сильные, и закалённые в боях. Лишь по прихоти Императора оказались они заключены здесь, в золотой клетке для двух мальчишек, и для Леона, чьё сердце жаждало славы рыцаря и полководца, их общество было драгоценно. С ними он проводил немало времени: слушая, наблюдая, запоминая. От них он перенимал науку имперского бойца, выковавшую из его тела могучий сосуд истинно императорского величия. Но было ещё кое-что в… наблюдении за ними. Входя в дворцовые термы вместе со своими стражниками, Леон впервые начал ощущать своё влечение к ним в ином роде. Его угольноокие глаза начали как-то особенно блистать, скользя по грубовато высеченным, но таким магически-притягательным телам бойцов. И так уж сложилась судьба, что подле был некто, сумевший приметить этот взгляд. Комендант дальнего дворца.       Он был амбициозен, это офицер. И не глуп. Ещё вполне молодой дворянчик, чем-то неугодный Императору. Ему претила мысль сгинуть в безвестности, тихо загнивая вдали от Императорского дворца, а грезились шитые из дорогих тканей одежды и золотые награды, чины и титулы. Но он был вынужден начальствовать над стражей для принцев. А ещё он чётко знал: Императоры не правят вечно, и потому видел в старшем из своих «подопечных» настоящий счастливый билет – шанс на блестящее будущее.       Взгляды принца он понял по-своему верно, и он же сделал первый шаг. И как было его не совершить? Не каждый день выпадает возможность обеспечить себе будущее, да ещё и поиметь наследного принца, насладившись его девственным задом! Вот только насчёт последнего вышла ошибка. И всё же, он действительно был амбициозен, этот офицер! Поняв истинные желания принца, он с лёгкостью уступил ему первенство, покорно согласившись играть вторые роли. В этом для него было даже меньше риска, и больше шансов. И тем охотнее подставлял он свой зад юному наследнику престола: тому следовало только повести бровью, и его стражник широко раздвигал ноги. Более того, бравый офицер не видел удара для своей дворянской чести в том, чтобы сладко стонать и подмахивать задом в такт движениям наследника престола. О, эти амбиции! Он со всем рвением стал для принца «первым опытом», на котором Леон обкатал свои «постельные навыки».       Здесь-то и случилось что-то очень важное. Впрочем, тогда оно таковым не казалось. Для коменданта крепости, замка, или, в данном случае, дворца, обычным делом является обход постов: имперский военный устав строг и суров, и стража должна быть всегда начеку, даже если охраняет не преступников, и не имперскую границу, а двух юных принцев. Но в данном случае проверка ночных караулов комендантом сопровождалась делом необычным. В одной из тихих маленьких галерей его поджидал Леон. Принц был одет небрежно, и этим уже ярко контрастировал со своим стражем, как всегда собранным, затянутым в свой имперский чёрный мундир, с сияющей кирасой на груди. Но внешность не играла роли: даже разлохмаченный, в единственной льняной рубахе, вольно выпущенной из простых штанов, Леон уже обретал царственный облик. Он мог быть ещё слабо выражен в юношески-мягких чертах его лица, но гудел, имперским ореолом сиял в его движениях, в жестах, в голосе и блеске чёрных глаз. В них сквозила новообретённая уверенность, вскормленная ощущаемой властью над старшим, над его стражником, имперским офицером. В своем превосходстве над единственным человеком Леон уже мог предчувствовать грядущую власть над целой Империей. Это ещё больше распаляло его юношескую, легко воспламеняемую страстность.       Уверенно преградив коменданту путь, он на корню предотвратил любое возможное сопротивление, и взяв своего офицера за руку, потянул в сторону. Там он так же по-хозяйски впихнул его в небольшую стенную нишу, чуть скрытую за пыльным гобеленом. Впрочем, ниша была слишком мала, и офицер не помещался там целиком. Но этого и не требовалось. Развернув размякшую, податливую жертву к себе спиной, Леон заставил его прогнуться, упираясь в стену руками, так, что одна лишь соблазнительная филейная часть коменданта торчала снаружи. Через секунду офицерские штаны были приспущены, и после небольших приготовлений член принца заскользил меж разведённых ягодиц его партнёра, обильно покрывая их тягучей смазкой. И только насладившись такой игрой, словно оставив на белой коже любовника свой поблескивающий в полумраке автограф, Леон нащупал, наконец, заветную дырочку, которую успел уже распробовать, и которой с упоением наслаждался. Один настойчивый толчок, и алая головка проскользнула внутрь. Комендант тяжело задышал, справляясь с первым дискомфортом, но, постепенно, по мере плавного продвижения принца вперед, всё больше расслаблялся, и начинал получать удовольствие от ощущения заполнившего его члена. Он и сам не заметил, как начал тихо постанывать, а когда понял, что делает, то даже зажав ладонью рот не мог заглушить рвущиеся наружу пошлые всхлипы, к которым, к тому же, быстро примешались размеренные влажные шлепки, с которыми пах принца соприкасался с офицерскими ягодицами. Эти звуки заполнили собой прежде тихую галерею, и, вероятно, именно этот интимный шумок стал причиной последующих событий.       Леон был на пике удовольствия, его движения становились всё быстрее, грубее и жёстче, когда краем глаза уловил он какое-то движение. Чуть замедлившись, он повернул голову… чтобы увидеть своего брата… Семилетний Грифон стоял в дальней части галереи, совсем маленький, нежный, растрёпанный, в одной только долгополой шёлковой ночной рубашке.       Младший из двух заточённых во дворце принцев стоически, что удивительно для его возраста, переносил своё изгнание. Возможно, просто потому, что не знал жизни в Императорском дворце – жизни яркой и блистательной, полной удовольствий и развлечений, совсем не похожей на тягостное бытие в забытии дальнего дворца. Но в жизни, где единственным близким ему человеком был брат, Грифон всё сильнее тянулся к Леону. Часто, терзаясь от бессонницы посреди десятка пустых комнат, он сбегал из них в апартаменты брата, под его надёжную руку. Здесь он чувствовал себя защищённым, и, что важно, нужным. Любимым. Быть может, и этой ночью он, терзаемый чем-то, отправился к Леону, осторожно вышагивая по холодному каменному полу босыми ногами, сжимая в кулачке край одеяла, который словно пародия на длинную императорскую мантию волочился за ним широким алым хвостом. Не найдя брата в его спальне, он отважно отправился искать его по всему дворцу (быть может – об этом Леон думал с улыбкой на губах – заглянув на кухню, где, пройдя мимо дрыхнущей поварни, стянул из кладовой какую-нибудь сладость: он часто являлся к старшему брату с подобной добычей, неизменно деля её с ним на двоих). Вид младшего брата и мысли о нём невольно что-то изменили в настроении Леона. Его движения, покуда он осмысливал себя, переменились, стали небрежнее. Это почувствовал даже любовник принца. Он попытался шевельнуться, выпрямиться и, вынырнув из ниши, оглядеться…       Этого Леон допустить не мог.       Шлёп!       В одно мгновение решительность и вера в себя вернулись к Леону, и властная рука старшего принца с силой ударила белую ягодицу коменданта, запрещая ему нарушать «боевое построение». Офицер покорно принял высочайшее повеление. Действительно, амбициозный человек, он остался в своей несколько приниженной позе: с широко разведёнными и согнутыми в коленях ногами – чтобы Его Высочеству, только начавшему вытягиваться вверх, удобнее было пронзать своим членом заголённый и призывно выставленный льстиво-повиливающий зад. Он был старателен, этот комендант.       С вернувшимся настроением обрела прежнюю силу и страсть принца Леона: он взял быстрый темп, и, яростно вжимая свой ещё безволосый пах в ягодицы офицера, уже не глядел на Грифона. В его мыслях было что-то другое. Буря, с которой он обильно, с громким львиным рыком, кончил вглубь коменданта, с силой, до синяков сжимая тонкими пальцами упругие белые ягодицы.       Какое-то время он ещё оставался так, не вынимая члена из жаркого и влажного офицерского ануса, опустившись взмокшей грудью ему на широкую спину, жадно вдыхая запах воина: запах кожаных ремней, горького железа и казарм, – а когда наконец-то нашёл в себе силы, чтобы прервать этот краткий миг единения, Грифона уже нигде не было. Галерея была пуста и почти тиха – только двое тяжело дышащих людей приводили себя в порядок. Вернее, это комендант силился вернуть своему изрядно помятому облику прежний лоск, тогда как Леон лишь с ухмылкой превосходства разглядывал своего покорного любовника, совершенно не заботясь, что его собственная рубашка насквозь промокла от пота. Так он и сошёл с галереи.       Сперва Леон хотел отправиться к себе и завалиться спать, как есть, но вдруг мысль о Грифоне вновь настигла его. Он вспомнил о младшем брате, стоящем в темноте галереи, и ноги сами собой понесли его к комнатам младшего принца.       В них было тихо.       Не найдя никого, Леон не стал попусту бродить по дворцу: он знал, есть лишь одно место, куда Грифон мог отправиться – это его, Леона, апартаменты. Туда старший принц и поспешил, и не ошибся. В спальне было темно, но он буквально почувствовал свернувшегося клубком под одеялом брата. Ухмылка снова сама собой отразилась на лице Леона. Он осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить Грифона, попытался пройти мимо кровати, чтобы кое-как наспех обмыться водой из стоящего на дальнем столике кувшина, но не успел. Чья-то проворная ладошка крепко схватила его за край рубахи и, на миг дрогнув, ощутив пропитавшую ткань душистую влагу, всё же не разжала хватки.       – Мне не спится, – только одна рука Грифона торчала из-под одеяла, сам он оставался под его покровом, и голос, без того весьма тихий, звучал глухо, почти неслышно.       – Оставайся, я сейчас, – Леон сделал ещё одну попытку добраться до воды.       – Нет, не ходи никуда, – край одеяла чуть приподнялся, и под ним блеснул в темноте один большой угольно-тёмный глаз. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы прострелить сердце Леона, не посмевшего расстраивать своего любимого младшего брата.       Скинув с себя пропитанные потом, смазкой и спермой одежды, старший принц юркнул под одеяло, и тут же попал в капкан объятий Грифона, из которых, он знал, не выбраться будет уже до самого утра. Так они лежали некоторое время, безмолвные. Младший принц тесно прижимался всем телом к брату, и вдыхал его запах, знакомый и, одновременно, новый. Что-то примешивалось к нему необычное. И сам Леон был влажным, липким – не таким, как после игры в мяч или упражнений с копьём…       Это было странно, но не неприятно.       Наконец, Леон, чувствовавший некоторую вину за то, что брат был вынужден искать его по всему замку, да потом ещё застал в не самый лучший момент, ловко извернулся в его объятиях, чтобы посмотреть туда, где в темноте должно было скрываться его лицо:       – Знаешь, то, что ты увидел… – он задумался, не вполне уверенный, как всё лучше объяснить. – Это бывает между людьми…       Последующая тишина была истолкована Леоном, как недоумение. Стало быть, он пояснил не слишком ясно, и попытался развернуть свой ответ:       – Любовь, знаешь…       В языке Империи было четыре слова, обозначающих любовь, и каждое имело свой особенный смысл. В данном случае Леон, говоря о любви, подразумевал зрелую, мощную страсть, такую, которая строит у истоков всего. Впрочем, сам старший принц не слишком точно разбирался в четырёх терминах, и не было ничего удивительного, что Грифон, хотя и кивнул понятливо, мог разглядеть в ответе брата нечто иное. Не так уж сложно спутать духовную, гармоничную любовь друзей, самоотверженно-возвышенную любовь родителей к их чаду, или народа к государству, чувственную, самоотверженную и жертвенную любовь к чему бы то ни было, и пламенеющую, сжигающую всех прочих любовь-страсть тех, кто вместе восходит на ложе... Ничего не скажешь – далеко шагнула в Империи диалектика, хотя мирно спящий на груди у брата младший принц об этом не знал.       Так, минул ещё один год.       Когда Леону исполнилось пятнадцать лет, и он стал, по законам Империи, совершеннолетним, Император счёл, что наследнику пора снискать военную славу и авторитет среди войск. Он так же легко, как когда-то отправил сына в изгнание, выдернул его из забытья далёкого дворца, и бросил сперва в одну из замиренных провинций – там поиграть в военачальника с гарнизонами, а затем – на передовую, чтобы научиться вести войну и побеждать.       Для Леона это была величайшая перемена в его жизни. Весь в предвкушении грядущей великой славы, уже видя себя триумфатором, он эгоистично позволил себе стерпеть ту страшную муку разлуки, которая должна была ударить и Грифона, и его самого. Впрочем, Леону, окружённому открывшимся вновь миром, перенести это было легче. К тому же, часть старой жизни осталась при нём…       Расчёт коменданта, их стражника, оправдался, и он последовал за своим принцем. На новом месте, как адъютант Его Высочества, он стал полезен в делах, и остался приятен в утехах, по-прежнему охотно позволяя Леону жадно мять его зад, раз за разом вбиваясь в него разгоряченным членом. И не единожды потом бывало, что адъютант являлся на военный совет вслед за принцем, когда из зада у него текла, пропитывая предусмотрительно подложенный в штаны платок, горячая сперма Леона. Впрочем, на свободе принц уже не был так привязан к единственному любовнику. Роль бывшего коменданта, а ныне – адъютанта, переменилась, из объекта страсти он постепенно превратился в товарища и верного спутника во всём. Часто бывало теперь, что уже вместе они находили и приводили в постель один на двоих предмет вожделений, или каждый находил свой, а после – менялись. И это не были исключительно юноши. Взрослеющий принц, украшающийся зрелой красотой молодого мужчины, высокий и статный, одним лишь взглядом угольно-черных глаз поражал в самые сердца девушек со всей округи.       Леона пьянила страсть, жажда славы и война. Шаг за шагом продвигаясь вперёд, он рос как военачальник, оправдывая императорские надежды, взрастая как истинный наследник Львиного трона. В конце концов, он одолел последнее из уготованных ему отцом на пограничье испытаний: от разящих ударов Леона пал даже мятежный великий герцог, волк по имени и делам, тесно опутанный интригами врагов Империи. Теперь можно было ликовать: спустя восемь лет после освобождения из дальнего дворца и отъезда в провинции, было, наконец, получено императорское постановление – наследнику прибыть в столицу.       Возвращаясь в давно покинутый Город, Леон испытывал в сердце странную тревогу. Да, с ним был его верный адъютант, теперь уже гвардейский капитан, и даже – друг, с ним были верные офицеры – немало молодых аристократов, покорившихся амбициям и воле своего принца, проявивших себя на войне, и были преданные ветераны, прошедшие за Леоном множество битв… Но он возвращался в позабытый, изменившийся мир.       В конце концов, он отправился в провинции, так и не встретившись с отцом. Он не видел его… сколько? Почти пятнадцать лет? И почти восемь лет не видел брата. Оба должны были измениться за это время. Отец – постареть, а брат – взрасти. Двое самых близким ему по крови людей изменились без него. Теперь он не знал их, и чувствовал, что нельзя уже вести себя с ними, как прежде. Вместо отца его ждал Император. Вместо брата – младший принц. И всё же, возвращающегося с войны Леона… Вернее, Леона, которому позволили вернуться, встречала на подступах к Тронному городу пышная депутация столичной знати. А во главе её стоял…       Принц Грифон!       Об этом доложили Леону снующие между отрядом принца и встречающей стороной посыльные. Сердце Леона забилось чаще, и теплота разлилась в груди от мысли, что он вновь увидит своего маленького Грифона, любимого брата. Он представлял, как хлопнет его, выросшего, уже юношу, по плечам, как потреплет чёрные волосы, как обнимет и прижмёт к сердцу, радостно смеясь, и обещая всё рассказать – обязательно наверстать упущенные годы…       Но случилось что-то странное.       Грифон, всё ещё юный, но уже начавший оформляться в статного красавца, впрямь предстал перед ним, но Леон, отчего-то, не смог исполнить ничего из задуманного. Увидев брата в специально выкованных, тонко подогнанных по юношеской стройной фигуре доспехах, таких филигранных, почти кукольных, он почувствовал нечто новое для себя. Что-то тёмное, недозволенное шевельнулось в искушённом всеми видами любви старшем принце. Словно предвкушение тягучего, как чёрный мёд удовольствия, чья сладость приятно оседает на языке и на губах. А губы Грифона были нежно-розовыми, чуть пухлыми, и какой-то глубинной, подавленной до известной меры страстью оттенялась их лёгкая улыбка. И тогда же впервые прозвучало из уст младшего принца это многозначительное «Леон» с его долгим, ни на чьё произношение не похожим «о»:       – Леон, – в устах Грифона краткое слово полнилось тёмным грехом. Или это только казалось затянутому тёмной дымкой разуму старшего принца…       – Леон… Странный ком подступил к горлу Леона, и он, как ни старался, не смог прогнать его. Только сухое, совсем скомканное и нелепое приветствие смог он выдавить из себя, но глазами… Глазами был будто прикован к брату, и раз за разом замечал проносящееся, словно мимолётная тень, мечтательно-томительное выражение на его красивом лице.       Так, перебрасываясь многозначительными и непонимающими взорами, они и проделали путь до столицы. Здесь, в Императорском дворце – огромном комплексе блистательных чертогов, храмов и покоев, связанных паутиной галерей и крытых переходов, украшенных башнями и садами, но окружённом мощными стенами, и составляющем целую треть Тронного города, Леон надеялся, наконец-то, совладать с собой и разрушить сковавшее его оцепенение. И всё же, теперь, когда они с братом после многих лет разлуки воссоединились, но уже не в унылом и мрачном далёком изгнании, а подле самого Львиного трона, Леону ещё сильнее казалось несказанно ушедшим прошлое, и чувствовалось, что нельзя уже вести себя, как прежде.       Забавно, что Грифон считал иначе.       Как в минувшие дни, младший принц так же располагался в кресле с книгой, и его совсем не смущало, что теперь он подрос, и ему уже тесновато было сидеть меж разведённых в стороны ног старшего брата, на чью грудь, ставшую шире и крепче, он с прежней непосредственностью откидывался. Или запросто перехватывал из рук Леона кубок, чтобы отпить из него – обязательно с того же края, что и брат. А затем, как ни в чем не бывало, возвращал чашу обратно, или вовсе самостоятельно подносил её к губам старшего принца, и поил его со своих рук. И всё так же он мог явиться в покои брата поздним вечером, и, ссылаясь на дурной сон, или бессонницу, сначала только присаживался на край его постели, но потом сладко потягивался, выгибая спину, и, скидывая сапожки, лез на кровать, укладывался рядом с Леоном, или на его коленях, и мечтательно глядел куда-то, хитро прищуриваясь.       Когда подобное происходило… наедине, конечно же, ведь вытворять подобное на глазах слуг и чиновников дворца – то же самое, что совершать это перед лицом самого Императора… Леон неизменно погружался в тёмный омут сомнений. Он чувствовал жар, исходящий от тела брата, и страшился, что его тело откликнется на него собственным страстным огнём. Это рождало в старшем принце странное чувство, кружащее голову. Голову, и без того вскружённую тем восторженным и пышным блеском, каким встретила его столица. Тяжкий пурпур знамён повеял в глазах Леона императорской мантией. Он явственно, как никогда прежде, ощущал себя грядущим Императором, и то божественное, что было в нем, некий наделённый острым предчувствием внутренний голос, призывал взять тайно желаемое.       Разве не в праве тот, кто Император до самой своей сердцевины, сделать это?       Но пока ещё был жив старый Император. Он одряхлел, его глаза стали близоруки, но ум этого тирана оставался острым, и он видел сына насквозь. Нет, конечно, самые тайные, самые тёмные мысли Леона оставались сокрытыми, но чем глубже он загонял их в подсознание, тем больше пытался перекрыть их мимолётными страстями.       Видя разливающееся вино, фривольных девиц и юношей, окруживших сына, Император объявил, что пришло время наследнику вступить в брак.       Это случилось не сразу по возвращению в столицу, и потому Леон успел обзавестись теми, кто разгонял его тяжкие думы и заполнял собой пустоту ночей. Старший принц остановил выбор на дочери одного вельможи из императорского ближнего совета, а Император, не интересуясь мнением сына, избрал в грядущие Императрицы дочь не слишком высокого, но освященного давним служением богам семейства. Это был нужный трону шаг навстречу духовенству, которое не слишком жаловало прижимистого тирана, урезавшего их древние привилегии, и ради трона Леон согласился.       Впрочем, его согласие было исключительно формальным – решения старый Император принимал единолично.       И в тот же вечер, когда решение было принято, в спальню старшего принца снова явился Грифон. На его чувственных губах играла странная, игривая полуулыбка, и дыхание становилось всё чаще, и Леон мог поклясться, что чувствовал его жар даже сквозь шитые золотом одежды. Этот шестнадцатилетний юноша с гибким станом, длинными ногами и тонкими плечами стоял так близко… Почти вплотную… Высоко задрав голову, он смотрел снизу вверх на своего старшего брата, и в угольно-чёрных глазах плясали дикие искры, из которых грозило вспыхнуть в Леоне необузданное пламя желания.       Но ничего не случилось.       В руках Грифона тускло поблескивали две пузатые бутылки – достойная добыча, которую стянул он на пути к брату, заскочив в императорские драгоценные кладовые. И они сидели, плечом к плечу, на мохнатой шкуре, перед горящим камином, и пили вино. Тёплая тишина обнимала и соединяла их, не только физически, но и духовно. И хотя бутылок было две, пили всегда из одной, по очереди прикладываясь к горлышку. Леону нравилось, касаясь чуть прохладного стекла, ощущать на нём проходящее, мимолётное тепло губ Грифона, их винную влажность и сладость.       – Леон… – в угольно-чёрных глазах младшего принца отражалось пламя камина, а в голосе чувствовался жар этого огня, в котором готова была сгореть душа его старшего брата.       – Леон… – сказано совсем иначе. Коротко и сухо. Тихо. Это старый Император.       Он… умирает.       Уходит целая эпоха, эпоха кровавого террора, начавшаяся с мятежей провинций, прошедшая сквозь союз со столичной знатью против феодалов, и с усмирёнными феодалами против бюрократов Тронного города, и через запуганную тишину, названную Золотым веком.       Леон вошёл в покои отца принцем, низко склонившим голову. Там он стоял на коленях подле смертного ложа, застеленного пурпуром. Стоял на коленях последний раз в жизни, стоял принцем, а поднялся на ноги Императором.       – Да здравствует и побеждает Леон, по крови и мечу тридцать седьмой Император на Львином троне! – так приветствуют его чины Дворца, бойцы Империи, народ.       – Мой Император, – плеская длинными чёрными ресницами прошептал принц Грифон, касаясь нежным поцелуем руки и плеча своего государя. Кажется, трепетные губы едва коснулись парчовых одеяний, роскошных, непроницаемых и тяжких, но даже сквозь эту золотую броню Леон ощутил теплоту этих губ, и эти поцелуи огненными цветками распустились на белой кожей Императора, и он ощущал их весь оставшийся день, пока великие вельможи целовали край его мантии, пока чиновники припадали губами к его сапогам, пока солдаты, подняв его на щит, предъявляли народу нового властелина.       Корона отошла к Леону. Все двадцать три короны. Он взошёл на Львиный трон. Он получил Дворец со всеми его текучими, похожими на языки пламени орнаментами, что покрывают бесчисленные напыщенные фасады и высокие башни, витые колонны и стрельчатые своды, порталы и оконные проёмы. Ему принадлежит Тронный город и, наконец, целая Империя со всеми народами её населяющими…       Имперский церемониал превозносит Императора на вершину мира, и нигде не находит ему равных. Он утверждает его недосягаемое величие и провозглашает поклонение Его Величеству, почти как богу. Озарённому такой славой человеку трудно отыскать хоть что-то для него недостижимое. Это абсолютная власть, нашептывающая в ухо о праве взять желанное, и никто не воспротивится.       Нужен только толчок, лёгкий, почти непринуждённый.       Сгустился сумрак. Ночь тихо заползла во Дворец, окутала императорскую спальню, окружила Императора – одинокого на своём широком ложе, застеленном пурпуром. На ложе, где были зачаты, спали и умирали многие Императоры прежних эпох. Где был зачат он сам. Где умер его отец… Конечно, слуги заменили простыни и перины, но сама кровать со всей её помпезной резьбой, лепниной и позолотой, с душными складками и золотыми кистями балдахинов хранила в себе этот пугающий, тягостный дух. Сон не шёл, и Леону вдруг страстно захотелось, чтобы к нему, как в далёком детстве, в изгнании, пришёл Грифон. Чтобы он с улыбкой показал ему добытую на кухне сладость, и разделил её с ним… Пришёл не чтобы прогнать свою бессонницу, а чтобы успокоить его, Леона, душу.       И Грифон действительно пришёл. Осторожно, словно кошечка, скользнул в спальню – белая манящая тень, окутанная шёлком, таким тонким и невесомым, почти прозрачным, что он не мог скрыть манящего, тающего тела под ним. Мгновение, и эта слабая преграда пала, обнажая белые плечи и тонкий стан, почти серебряный в тусклом свете далёких звёзд. Младший принц прильнул к Императору, запечатлевая на губах Леона свой сладкий поцелуй.       В эту ночь – ночь после коронации – Император впервые за многие недели действительно крепко спал в своей постели, убаюканный ласковыми касаниями брата.