Наследники богов

      Дремал Тронный город. Дремала имперская стража. Бриз проникал в распахнутые окна приморской виллы. Бриз такой лёгкий, что он не мог поколыхать величественного покоя складчатых портьер спальни, где на огромном ложе, застланном пурпуром, лежал сам Император. И волосы, что чернее мрака ночи, разметавшись на подушках, сплетались – локоны Леона и Грифона, двух благородных принцев древней крови. Братьев по крови, чьи мерцающие белизной тела так тесно соединялись на смятом пурпуре простыней. Меж ними было только влекущее друг к другу, манящее биение двух пламенных сердец, поющих в унисон.       Принц Грифон мирно спал на крепком плече своего брата, но угольно-чёрные глаза Императоры были открыты. В них сверкали отблески далёкого пожара – внутреннего огня, что объял со страшной силой его душу…       Это была не первая ночь их тайного единения. С той поры, как Грифон впервые пришёл к нему в ночь после коронации, и разделил с ним тягостное бремя первой ночи под тяжким императорским венцом, иногда это повторялось. И Леон солгал бы, если сказал, что не желает умножить эти ночи, сделать их не просто частыми, но постоянными, бесконечными… Пусть ничего не случалось, пусть только безмолвный одинокий поцелуй, краткий, но жаркий, соединял их под покровом Царицы Ночи, только этого желал Император. Он нуждался в этих встречах, в этих сладких часах их потаённого союза…       Они заполняли воцарившееся в душе одиночество престола.       Вокруг него – свита, и гвардия, жрецы. Целая Империя! Но он одинок здесь, на холодной вершине мира – этого не сказал ему умирающий, едва шевелящий синеющими губами старый Император, его отец, возлежащий на смертном одре. А ведь знал…       Принцем Леон, вернувшийся в столицу с далёких окраин Империи, окунулся в бурлящий праздник столичной жизни. Всюду, где он ни появлялся, его встречали с радостью, с улыбками, свободно лился смех и разливающееся по бокалам вино свободно передавалось из рук в руки. Он мог принять бокал от бравого кавалергарда, и выпить с ним, мог поднести кубок к прелестным губкам молодой графини, он слушал и сам рассказывал шутки! Он был своим. Но старый Император умер, и он, всё тот же Леон, но уже не принц, а новый Император, вышел к тем же людям, и всё переменилось! Он перестал быть для них, своих вчерашних компаньонов, человеком. Стал фигурой. Колоссом в золотом венце. И кавалергард, вчера рассказывающий ему шутку, сегодня замолкает, вытягиваясь по стойке смирно, и молодая графиня не смеет поднять глаз, склоняясь перед Императором, и на тех же самых прелестных губах совсем другая улыбка – не живая, лучистая, а натренировано-льстивая, заученная для придворной жизни. И он сам, Леон, не смеет нарушить этого нового порядка, потому что он нов только для него… На самом деле – это старый порядок. Старый, как сама Империя, и не ему, Леону, нарушать то, что создано было поколениями бывших прежде Государей. Вот и получается, что он одинок теперь, и только Грифон с этим его долгим «о» ему остаётся. Милый, милый сердцу брат, как прежде приветствующий его: «Мой Леон».       Как вживую слышал он эти краткие слова, и от того ещё больший жар распалялся в чёрных, как уголь, глазах Императора, и с этим необоримым желанием он глядел на Грифона, и не мог насытиться им. Он восхищался им. И ревновал. Ревновал страшно, так, как может ревновать только безраздельный самодержец, наделённый почти божественной властью над своими народами, привыкший царствовать на земле, как на небе.       У него это было в крови. И было что-то действительно царственное в этой ревности. Это было чувство, достойное деспота…       Минувшим днём был бал. Императорский бал. И там, в золотых залах, среди парчи и бархата, в огне тысячи свечей, Леон собственными багровеющими от алчной страсти глазами видел, как вился высший свет вокруг его брата, вокруг благороднейшего принца Грифона. Чиновники и офицеры высочайших рангов наперебой стремились раскланяться перед ним – перед тем, кто первым теперь стоял в очереди на Львиный престол, кто стал для них путеводной звездой к вершине осыпанной золотом имперской «горы», той самой, где в одиночестве восседал на своём троне Император.       Раньше Леон видел что-то необычное в той бесконечной амбициозности, что составляла знатную часть его податливого коменданта, его адъютанта, капитана гвардии, а теперь уже Свиты Его Императорского Величества генерала… его друга. Но Тронный город открыл Леону глаза. Все здесь были столь же, или даже более амбициозны. Амбиции двигали столицей и всей Империей. И эта пышная придворная камарилья кружила вокруг его Грифона, наперебой представляя принцу своих дочерей, сестёр… даже жён! Да, жён! В конце концов, эти амбициозные аристократы крови и меча не считали бы зазорным иметь знакомство с наследником престола через свою спящую с ним супругу!       О, священные амбиции, выковавшие Империю!       Лик Леона мрачнел, и кто-то заметил, как заходящее солнце грозно сверкало на пиках гвардейцев, когда Император покидал Дворец. Хмурая складка меж тёмных бровей разгладилась только вечером, когда в тихую спальню приморской виллы шагнул Грифон. И сейчас, глядя на своего брата, мирно спящего, безмятежно роняющего слюну на императорское крепкое плечо, Леон признавался – только себе и только на один краткий миг – что хотел бы схватить его, запереть во дворцовых покоях, никого не пуская к нему, не дозволяя покидать и видеться с людьми… И тогда только он один, опьянённый своей исключительной властью, сходил бы в тягучий вечер, полный объятий младшего принца, наслаждался им, осязал. Обладал его нежно-абрикосовым телом.       Словно тёмный, озарённый оранжевым сиянием солнца Ада даймоний снисходил на Императора, и шептал:       – Прикажи, и его запрут... Спрячут здесь, во Дворце, ото всех, и от целого мира. И только ты, Император, сможешь сходить в зачарованный страстью чертог, где раболепствующий евнух распахнёт перед тобою тонкие газовые занавески, и ты увидишь нежно-тающее тело, омытое и надушенное для тебя...       И это тягучее словно чёрный мёд желание оставалось с Леоном до конца ночи, и его с лёгкостью читал на лице своего Императора проснувшийся Грифон, и улыбался своими чувственными губами, потягивался, забрасывая тонкую ногу на тело брата, согревая его жаром своих упругих бёдер, и озорно сверкал глазами-угольками, отчего лежащий рядом с ним с трудом сдерживался… Хрупкая преграда из чуждых, неприемлемых теперь замшелых заповедей, что ещё оставалась между ними, готова была рухнуть в любой момент. А пока Император провожал тяжелым взглядом ускользавшего в свои покои принца, и оставался один, распалённый, измученный, ожидая слуг и вельмож, чтобы начать новый, полный забот об Империи день. День ожидания – ожидания ночи, и тихого скрипа двери, и сверкающего в серебряном свете луны тела, скользнувшего под одеяло императорского ложа, и его сжигающего страстного тепла.       Не удивительно, что лик Императора оставался сумрачен, и разогнать этот сумрак не мог даже верный Свиты Его Императорского Величества генерал, ловко извлекавший из высокого сапога потаённую фляжку с креплёным хлебным вином, из которой обычно, стоило прочей свите отвлечься, оба делали по большому глотку. Не завлекали Государя и прежде весьма соблазнительные генеральские предложения позвать певичек, и не развлекали тонкие остроты, столь запросто разрушающие своими пикантными подробностями золочёные образы придворных дам. Что же, этот офицер был всё так же амбициозен, как прежде… И уж тем более не могла развеселить Императора его венценосная супруга – эта ледяная дама с лицом, словно вытесанным из мрамора и нравом божества, сокрытого в священной дальней зале погружённого в мистический полумрак храма. Ей только обитать в своих покоях, на женской половине Императорского дворца, и царить там, среди фрейлин и слуг.       Что говорить о прочей свите?       Куда бы Император ни направлялся, всюду за ним покорно-суетливо следуют его Советники – льстиво квохчущая стайка вельмож, высочайших сановников Империи. Все они – с ног до головы в красном. Красный – это цвет могущества и власти, ибо алый краситель невероятно дорог. Предписанные строгим уставом дворцового церемониала короткие, быстрые и по-кошачьи мягкие шажочки Советников оттеняют и придают ещё большую царственную значимость уверенной и широкой поступи их Императора – поступи бронзового колосса, сотрясающего мир.       Едва Леон надел на голову корону Императоров, как эти угодливые карлики-советники… карлики не по телу, а по духу… перешли к нему, словно отцовское наследство. И тут же чей-то тихий, вкрадчивый голосок шепнул, тоненько и льстиво:       – Принц популярен.       – Нет, я не смею упрекнуть Его Высочество, но… – это многозначительное «но», озвученное ещё одним Советником, повисло в воздухе, чтобы следующий дворцовый холуй мог подхватить его своими холодными, длинными, похожими на паучьи лапы пальцами.       – Принц так красив лицом, изящен, ловок, и нравится гвардейцам…       – Как радостно они приветствовали его совсем недавно...       И высокие кроваво-алые шапки Советников заколыхались, когда они, эти «верные друзья престола», стали многозначительно качать своими головами.       – Кризис правления – это ужасно, – нашёптывали Советники, и ждали… Ждали, потому что знали: больше всего Императоры боятся своих родичей, тех, кто может предъявить претензии на трон. Леону же было только смешно – подобный страх не мог родиться у него, так горячо и так… так глубоко любившего своего младшего брата. Его предки, чьи мраморные изваяния стоят теперь в галерее статуй-колоссов, ссылали своих братьев, кузенов и дядьёв прочь… Хоть бы и в одинокую старую башню где-нибудь на удалённом островке, который обойдёшь целиком за десяток минут… Достойные владения для брата Императора! Он не собирался уподобляться этим ушедшим деспотам, но в своей гордой самовластности был им вполне ровней. Или даже выше… Исстари Императоры, почувствовав силу, уже не считались с чужими советами. Они опирались на солдатские копья, и он, Леон, был украшен славой победителя, и его тоже любили бойцы Империи. Не за то, что родился в лагере накануне победы, а за то, что сам добыл её.       Он взглянул на Советника, чей голос прозвучал первым, и под взглядом Леона, Императора, этот человечек согнулся, сжался до ничтожества в раболепном поклоне, и тут же получил толчок в плечо пурпурным сапогом:       – Пошел прочь, раб…       Только рабами могли именовать себя, обращаясь к Императору, все его подданные. Даже те, в чьих жилах текла кровь древних князей. Даже те, кто стоял подле самого трона.       – …ты мне больше не нужен.       Советник замолк, скрылся, но совет остался. Он жил в Леоне, по-своему усвоенный, взвешенный и рассмотренный со всех сторон. От таких «советов» был один путь. Нужно только дерзнуть пройти по нему, свершить шаг, на который способны одни лишь вскормленные идеей о своей почти божественной природе абсолютные монархи. В конце концов… Царица Ночи, чьи храмы полнятся богатыми подношениями верующих, за движениями чьих священных рыб с темных прудах зорко надзирают верховные жрецы-прорицатели, разве не возлегла сперва с собственным отцом, владыкой богов? А потом, когда он удалился в мир теней, чтобы править там, куда с летучими мышами уносятся духи умерших, разделила ложе со своим же сыном, усмиряя грозный нрав нового небесного властелина – даймония Империи, того, чей предчувствующий глас ведёт державу сквозь бури веков... И прочие братолюбивые и сестролюбивые боги всегда хранили чистоту своей крови, соединяясь в родство по браку, не взирая на родство по крови. Нет среди небожителей брата, не бравшего сестры, или сестры, не отдававшейся брату. Их собственные дети смешивали кровь, рождая героев, от чьего величия и славы произрастал корень императорской семьи.       Мы – наследники богов…       Такой заманчивый образ в душе Леона рождал уверенность в собственном праве на страстную любовь, а взглянув в лицо брата – видел, что и он это знает. Это знание горит в угольных очах принца Грифона, читается в линиях губ, в лёгком наклоне головы и плавных движениях тела.       – Мой Грифон, – прошептал Император, смакуя на языке это имя, и это властное, хозяйское «мой», заполненное смыслом обладания сверх всякой меры. В конце концов, разве во времена старинных королей не оживали даже статуи, покорные желанию, любви своих творцов?       Два винных кубка укрепили решительность и веру Императора: душа не могла молчать. В пустынной галерее, где сквозь череду высоких стрельчатых арок проливался с балконов мрак таинственной ночи, он вынырнул из тени, словно хищник, в мгновенье овладев трепещущей добычей, и сам стал жертвою ответной страсти гибких рук. Там, за высокими стенами Дворца, спал в объятиях душного лета Тронный город. В объятиях брата пылал Леон. Объятия Грифона-юноши не походили на объятия Грифона-ребёнка. В них не было старинного, наивного и робкого искания сдержанного братского тепла, в них полыхало страстное желание. И всё же, меж ними оставался бархат и шёлк. Сквозь драгоценную ткань можно почувствовать, как пылает плоть каждого из братьев. Кружащий голову жаркий миг, рука в руке, поспешный бег, и двое благородных принцев, накинув серые плащи, уже мчали в разбавленном огнями сумраке столичных улиц. Две быстроногих лошади несли их в даль, мимо дворцов, лачуг и храмов, под благостным покровом Царицы Ночи. Это был их общий заразительный порыв, желание в почти полёте очиститься от всяких лишних мыслей, и только видеть, чувствовать и слышать друг друга.       Они и не заметили, как кони принесли их в этот сад. Старинный вал и ров давно оцепили розы, на месте срытых стен – беседки и фонтаны, тенистые деревья вместо башен. И дворец. Вновь они – Леон и Грифон – в дальнем столичном дворце. Совсем маленьким стал он для них, двух выросших принцев, совсем тихим. В коридорах, залах и комнатах царит повисший безголосый мрак, и даже стук сапог о мраморные плиты пола звучит нерешительно, приглушённо, хотя не от кого больше скрываться – никто не следит и не укажет. Но здесь, в позабытой, оставленной темнице голос Грифона наполнился новыми трепещущими нотками, отзвуками прошлого, их общего и разделённого детства:       – Леон, как странно… Мы вновь в этом доме, когда-то – нашем с тобой.       – Довольно горестное воспоминание? – острое сожаление вдруг укололо Императора, вернувшегося в мыслях к тому далёкому дню, когда он покинул брата, уехав по велению отца в провинции. Столько лет прошло, и всё равно, вспоминались, как сейчас, этот день и час – миг их разлуки. И с тех самых пор из года в год он блуждал где-то вдали от своей истинной цели. И как страстно желал бы он теперь забыть своё предательство, и, обратив время вспять, остаться с Грифоном. Не счесть его, Леона, побед, но все их он без сожалений отдал бы за этот дар. Конечно, напрасно – прошлое не переменить, и от него не уйти. Столько часов, столько дней с Грифоном он безвозвратно утерял.       – И радостное – тоже, – лёгкая, почти невесомая, но жаркая ладонь принца легла на грудь Леона, своим теплом заполняя возникшую вдруг в груди Императора тягостную пустоту. Несмотря на свою юность, Грифон понимал Леона, быть может, даже лучше, чем сам Леон понимал себя. Этот молодой принц, ясно помнивший ту первую страшную ночь, что провёл он во дворце впервые в одиночестве, без брата, помнил дождь и ветер, бившие в окна, предпочитал не таить в себе этой обиды. Вместо этого он бережно хранил воспоминания о совместных днях. В конце концов, то была воля покойного ныне старого Императора. Воля-закон.       Поддавшись влекущей их силе, братья теснее прильнули друг к другу, и крепкие руки Императора обняли хрупкие плечи принца. Они – здесь, в этом давно позабытом и пустующем дворце, где под запылившимися сводами повисло в памяти былое, и что теперь осталось им сказать?       – Не было дня, чтобы я не вспоминал... – вдруг признался Грифон, прижимаясь щекой к широкой груди Леона, в которой с силой билось горячее сердце Императора, – только тебя одного.       Эти слова, такие желанные, породили в Императоре тихую радость потаённой любви. Любви беззаветной и страстной. И движимый этой силой, Леон нашёл возможным только одно – запечатлеть на тающих абрикосом и мёдом губах Грифона властный поцелуй. Принц его принял с благодарностью, с желанием, всем телом подался навстречу брату, ища в его объятиях нежно-порочной ласки. Всем своим гибким юношеским телом он манил, и призывал объять его, связать, пометить, и сделать навсегда только своим.       – Леон, – просящий шёпот, срывающийся с алых губ, с тягучим сладким «о», окутал разум Императора, овладев им, как овладевали его телом жадно-распутные касания Грифона, чьи мягкие ладони проникли уже под ненадёжную броню императорских одежд, ласкали, мяли грудь, и ловко скользили ниже, сжимали крепкий, изнывающий по нежности член брата.       И вдруг – всё прекратилось: Грифон отпрянул. Отчётливо играя, с улыбкой развратника, стремящего продать дороже своё тело, поднес к лицу ладонь и обхватил губами пальцы. Лаская их проворным языком, со вкусом, медленно, он смаковал покрывавшую их смазку. Это был давно желанный вкус его ночных мечтаний, и он сводил его с ума, и убеждал немедленно пасть на колени перед этим божеством, и, обнимая его бёдра, просить позволить послужить ему: своим старательным, покорным языком и пухлыми губами ласкать и ублажать. Ведь кто, если не брат, во всем идеально подходит ему, и понимает желания, и может принять и исполнить их, испить до дна эту тёмную страсть?       Но прежде, чем колени Грифона подкосились, и он простёрся перед братом, Леон сам шагнул вперёд. Решительно захватил принца в свои объятия, прижал, скользя ладонями по телу: снизу вверх – оглаживая крепкие бёдра, сжимая властно и сильно упругие ягодицы, спину. И, наконец, возложив могучие ладони на тонкие плечи принца, подтолкнул его вниз. Грифон покорно опустился на колени. Здесь, на полу, он, будучи ниже брата, был вынужден теперь тянуться всем телом вверх, чтобы коснуться губами паха своего брата и любовника, как жаждущий тянется к источнику живительной влаги. Даже сквозь ткань штанов он чувствовал его жаркий крепкий член, уже спустя мгновение – освобождённый, размеренно покачивающийся, гипнотизирующий и совращающий. Принц потянулся к нему алчными губами, сперва – чтобы нежно поцеловать, признать своим единственным хозяином, давно желанным, таким сильным. Затем проворный язык прошелся по всей длине могучего ствола, несколько раз, трепетно и старательно, каждый раз немного задерживаясь у основания. Эти заигрывания только раззадоривали Леона – ему хотелось большего. Властные руки легли на голову принца, зарылись в чёрный шёлк волос, и Грифон, покорно взглянув снизу вверх в лицо своего Императора, понял его желание. Алые уста коснулись разгорячённой плоти. Распутный поцелуй перерос в нечто большее, когда пунцовая головка скользнула глубже в тёплый, влажный рот, когда губы и язык Грифона заскользили по мощному, покрытому венами стволу, все ускоряясь, и пустынную галерею наполнил полный удовольствий стон Императора.       Леон не знал, что дарит ему большее удовольствие – физическое ощущение стараний Грифона, или тёмная мысль, что этот всхлипывающий, давящийся его членом, но пытающийся принять его как можно глубже в горло юноша – его младший брат. Нарушение запретов, последних разделявших их преград было сладким и торжественным. Победой над самим собой и над целым миром. В этом триумфальном чувстве с лёгкостью растворялась и становилась незначительной та лёгкая неумелость, с которой Грифон отправлял свою порочную мессу – теперь у них будет много времени, общие ночи, и он научится этому, и многому другому. Император даже радовался в глубине души, что его брат, такой распутно-соблазнительный, дерзкий, но покорный, льнувший к нему, оказался не слишком-то хорош на деле: Леон не перенёс бы, если Грифон оказался шлюхой, и в императорской ярости покатились бы головы всех, кто смел касаться тела принца и вкушать его сладость.       Он принадлежал только своему Императору.       Крепкие руки Леона легли на затылок Грифона, с силой надавив на него, и принц беспомощно принял член брата до самого корня, вжимаясь лицом в его пах, вдыхая аромат своего мужчины. Только через пару долгих мгновение Император позволил ему отпрянуть, выпустить член изо рта, отдышаться. Казалось, Грифон сделал это с неохотой – губы его сами тянулись к желанному орудию, на них играла блаженная, довольная улыбка, и, хотя лицо раскраснелось, а дыхание сбилось, в угольно-чёрных глазах была только искрящаяся радость. Мгновение, и он снова заглотил член, будто боясь, что его отнимут у него.       Леон только усмехнулся. Ему, этому породистому самцу, льстило такое внимание и такая старательная покорность. Но для получения истинного удовольствия ему было этого мало. Желая заполучить всю сладкую невинность своего брата, он отнял у него свой член, и прежде, чем Грифон недовольно заворчал, поднял его и запечатал губы поцелуем, долгим и страстным. Принц затих, затерявшийся в блаженстве, а в это время руки Императора стягивали с него одежду. Она, ненужная, летела в сторону, и драгоценный чёрный бархат падал на пыльный мрамор, чтобы брат мог насладиться всей неприкрытой красотою брата. Белое, по-юношески стройное и гибкое тело Грифона засверкало в лунном свете, заливающем галерею. Оно было девственно-чистым, но Императору хотелось оставить на нём красноречивую и дерзкую роспись – свой автограф из цветущих пурпуром засосов, чтобы каждый знал, кому оно принадлежит, и кто единственный имеет право наслаждаться им. И Леон примкнул к этому тонкому стану, заскользил губами по плечам и груди, посасывал аккуратные, нежно розовеющие соски, кусал их, заставляя Грифона вздрагивать и осенять пустынную галерею своими пошлыми всхлипами.       – Леон… – стонал разнеженный принц, не в силах противиться пожирающей его императорской страсти, и делал этим стоном только хуже: его брат, слыша своё произнесённое таким развратным голосом имя, только ещё сильнее распалялся.       С лёгкостью подхватив принца на руки, Леон усадил его на подоконник, забросил тонкие ноги себе на плечи, и залюбовался. Грифон был перед ним совершенно обнажённый, открытый, доступный… И даже не пытался прикрыться, отступить, убежать. Член принца стоял так же, как член Императора, полностью выдавая их общее на двоих возбуждение. На губах Леона играла хищная улыбка, и он, наклонившись, вобрал в рот эту манящую сладкую плоть. Принц вздрогнул, когда это произошло, и вздрагивал всякий раз, как язык брата запечатлевал на его члене страстный узор, ласкал головку и ствол.       Император наслаждался этим трепетом юного тела, этой крошащейся невинностью, которую он забрал у своего брата. И всё же, не хотел, чтобы Грифон кончил прежде намеченного срока. Соскользнув губами с члена принца, Император переключился на маленькие, аккуратные, ещё лишённые растительности яички брата. Он брал их в рот, ласкал, посасывал и целовал и, лишь вдоволь наигравшись, налюбовавшись цветущими на лице Грифона эмоциями наслаждения, пошёл дальше. Повыше закинув широко разведённые ноги брата, он открыл своему взору заветное, нежно розовеющее колечко его девственного ануса. Словно дивная непорочная роза, или пряная сладость, он манил его, и Император не смел противиться своим желаниям. Его губы коснулись нежной кожи, и под ними Грифон весь вновь затрепетал, забился мелкой дрожью, но это наслаждение было пустяком в сравнении с тем, что он ощутил, когда язык брата затронул его там.       – Леон… – простонал принц, прося брата остановиться, и не останавливаться…       Ловкий, уверенный в себе, Леон сделал всё, чтобы брат расслабился под этой страстной ласковой пыткой. Наконец-то, он был достаточно размягчён и увлажнён, чтобы принять в себя сперва один палец, затем – второй. Тугие юношеские мышцы плотно облегали их, но постепенно, шаг за шагом, уступали, позволяя разрабатывать себя, готовить к настоящему вторжению. В конце концов, член Императора грозно вздымался, полнясь силой, готовясь ворваться в принца и подарить им обоим порочное наслаждение. Только сперва Грифон должен был быть готов впустить в себя этот размер.       – Я буду нежен… осторожен, – шептал Леон, покрывая поцелуями раскрасневшееся лицо брата, когда его головка, наконец, коснулась сокровенной сладкой дырочки меж мягких ягодиц.       Император качнул бёдрами, и под лёгкий возглас Грифона головка его члена проскользнула внутрь брата. Дальше всё было как в тумане, и Леон, преодолев этот последний рубеж, уже не мог сдерживать себя. Он двинулся дальше, уверенно и властно. К счастью для принца, брат успел подготовить его к этому, и боль оказалась не такой ошеломляющей, какой могла бы быть. И всё же, сперва он дышал тяжело, со всхлипами, тонко ощущая каждый миллиметр этого большого и крепкого члена, скользившего в нём. Прошло несколько долгих минут, наполненных резкими движениями Леона, его обжигающим шею принца дыханием и тихим благодарным шёпотом, прежде чем боль начала отступать, уступая место наслаждению. Приятое чувство заполненности и порочного единения с собственным старшим братом овладели Грифоном, и он отдался этому. Его страстные стоны и робкие по началу попытки подмахивать были оценены по достоинству: Леон щедро оставлял на плечах и шее принца засосы, которые ещё долго придётся прятать от всех чужих глаз.       Наконец-то, они действительно соединились, и уже ничто не пролегало между братьями, кроме их тайной страсти. И Леон, довольный этим, с силой вжимался в Грифона, заполняя его собой до отказа. Оба потные, раскрасневшиеся, они наслаждались друг другом, и надеялись, кто сладкий миг будет длиться как можно дольше. Но напряжение, так долго копившееся, и первым оно нашло выход у Грифона. Каждое новое движение брата задевало в нём какую-то особую точку, и волны удовольствия прокатывались по телу, заставляя закатывать глаза, извиваться на пронзающем его члене и страстно стонать. В какой-то момент, не в силах более терпеть этой сладкой муки, всё тело принца начала бить мелкая оргазмическая дрожь. Он кончал, как никогда раньше обильно, и выл от удовольствия, и все мышцы его там, внизу, в заветном месте, сокращались, и плотнее обхватывали, сжимали член Императора, будто пытаясь засосать, принять его ещё глубже в себя. Доведённый этим до предела, Леон также начал изливаться глубоко внутрь брата, тяжело навалившись на него, подмяв под себя, обнимая, оглаживая и целуя.        Наконец, извержение закончилось. Оба потные, липкие, братья разъединились: член Императора, ещё крепкий, выскользнул из размягчённого ануса принца, и из него, широко открытого, пульсирующего, натруженного, не способного теперь закрыться, обильно полилась, потекла меж белых ягодиц на мрамор подоконника густая сперма. Принц ощущал её своими бёдрами, но, опустошённый, был не в силах шевельнуться, и лежал в этой липкой, растекающейся лужице, пытаясь осознать и восхититься всем произошедшим – вновь пережить случившееся в памяти. Перед ним стоял, высился над ним, его брат, его Император – этот красивый, сильный и властный мужчина. Его мужчина. От этой мысли на губах Грифона начинала сверкать улыбка. Он хотел было потянуться к брату, обнять его, но не смог, так был обессилен. Но Леон, уловив это слабое движение, немедленно понял его. Склонившись, он подхватил брата на руки, бережно, нежно, и прижал к себе.       – Мой, – прошептал Император.       – Мой, – и голос Государя разнёсся по залу совета, словно гроза, не просто не терпящая, но не замечающая противления себе среди ничтожных смертных.       И безмолвная дрожь проняла Советников: бессильно заколыхались красные высокие шапки, закачались сморщенные головы, скривились жёлтые лица, засверкали водянистые глаза, захлопали безмолвные, как у рыб в храмовых прудах Царицы Ночи, рты. Волной пронеслась эта дрожь по Дворцу, вылилась за его высокие стены, разлилась по Тронному городу, прокатилась по целой Империи, пронимая народы. А Император высокомерно взирал на этих людей, и только насмехался над ними и их детским непониманием. Разве не ясно? Как ни скажи, в какие цветы красноречия не облачи слова, а он, по крови и мечу тридцать седьмой Император на Львином троне Империи, по факту нарёк принца Грифона, первого в очереди на престол, своего собственного брата!.. своим наложником… Или любовником. Официальным фаворитом.       Как угодно.       Советники покорно молчали, скрывая за поклонами смущённые лица: слово императора – закон, а законы Империи написаны не чернилами, но кровью… Кровью тех, кто смел перечить государю. И всё же, кто-то из этих «верных друзей Престола» ещё мог робко шепнуть:       – Опомнитесь, мой Государь, не восстанет ли гвардия?..       Но это – вздор. Император остался непреклонен. Кому, как не ему, победоносному ещё в бытность принцем, и трижды победоносному как Император, верить в беззаветную преданность солдат? Для них государь-триумфатор – действительный бог, осыпающий их щедрыми наградами из богатой добычи, а разве не известны боги тем, что смешивают свою кровь друг с другом, сохраняя её священную чистоту? На небесах – сплошь братья и сёстры, делящие друг с другом облачное ложе, так почему бы на земле одному брату не поиметь другого, к том же, столь прекрасного? Так и ведут себя настоящие Императоры: с искрой великолепного безумия, презрев смертные законы, возвысившись над ними. К тому же, кто из ветеранов, восторженно хранящих в сердце образ своего принца-талисмана, рождённого в военном лагере, под счастливой звездой, накануне победы, отказался бы, пошире разведя тонкие ноги, со вкусом поиметь его, хотя бы недолго? Совсем ещё безбородый, угольноокий, гибкий, он, пожелай того, нашёл бы себе множество страстных любовников...       На счастье Императора, его молодой любовник, его брат, его «маленькая императрица», как по-доброму пошло шутили в гвардейских казармах, принадлежал лишь ему одному.