Наследники богов

      Взвилось гордое воинское знамя Императора. Его поднял на копьё хоругвеносец, отмечая начало боя: кроваво-алое на чёрном — предвестье кары для непокорных, бросающее страшную тень на чужие, ещё не завоёванные земли. Знамя, не раз и не два возвещавшее пир для грифов, и слёзы для вдов и сирот — сегодня вражеские воины не вернутся с поля боя. Сам Император, верхом на могучем коне, вывел вперёд свою конницу — отважных рыцарей Империи, верных вассалов Львиного трона, и устремил их на вражеский передовой отряд:       – Испытаем судьбу! – выкрикнул Леон, взмахнув копьём, и тысячи голосов отозвались на призыв своего Императора.       С ног до головы покрывала Государя воронёная сталь брони, и только на могучей груди блистал, словно солнце, вызолоченный нагрудник, и на голове, поверх закрытого шлема, сверкала корона. И как сияние настоящего солнца, привлекало сияние вызолоченного нагрудника и лучи золотой короны на шлеме самых отважных рыцарей из вражеского лагеря. С упорством, достойным похвалы, они продирались сквозь железное кольцо тяжёлой имперской конницы, окружившее Императора, и сквозь тысячи верных копий. И впереди всех мчал на пегом коне вождь всех вражеских авангардов, красующийся золочёным щитом. Своим копьём он разбивал калёные навершные шипы, и под его натиском лопались имперские щиты, и острие страшного оружия проникало сквозь доспехи, вползая в грудь императорских кавалергардов. Мёртвые, они падали с коней. Леон, увидев это, отважно бросился в атаку – копьём ударил в золочёный щит. Доспех не защитил вождя наёмников и авангардов мятежа. До самых лёгких пронзил Император грудь своего неприятеля, сшиб с коня, и тут же втоптал в замешенную на крови грязь, в которую поспешно превращалось поле боя.       – Вот доблестный удар! – крикнул, силясь перекрыть шум схватки, сряжающийся тут же, рядом, генерала Свиты Его Императорского Величества. Старый друг не отставал от своего Императора – собственным копьём он пробил щит и панцирь одного из вражеских чемпиономв. Ещё недавно тот, статный и красивый лицом, спесиво красовался на своём коне, похваляясь оружием и победами, а теперь живот его был вспорот имперским копьём, и он уже падал бездыханным на землю.       Но пока Леон ещё провожал взглядам умирающего под копытами его коня вождя наёмников, к нему подлетел, пользуюсь мгновением, другой враг. Без копья, бросив поводья и пришпорив скакуна, он подлетел к Императору со спины, и с силой обрушил свой меч ему на голову. В мгновение ока смялась воронёная броня шлема, и раскололась золотая корона… Но меч лишь едва коснулся волос, что чернее мрака ночи, и не задел головы Императора – в последний миг его остановила чужая сила. Рядом со своим Государем возвышался верхом на коне принц Грифон. Рука его была поднята, и клинок – её продолжение, насквозь пронзал голову покусившегося на императорскую жизнь наёмника. Холодное лезвие прошло сквозь щеку, скрежетнуло по зубам, и устремилось дальше, обрывая жизнь негодяя.       Принц гнал галопом своего коня, чтобы оказаться подле Императора в момент нужды: он не жалел врагов, пробивая броню и пронзая утробы мятежников, а когда копьё его раскололось в щепки от очередного удара, вынул из ножен меч. В его разукрашенной серебром и золотом рукояти был выточен реликварий, где Грифон хранил, словно драгоценность, или святыню, локон с головы возлюбленного брата.       – Вот удар принца! – выкрикнул генерал, наблюдая, как Грифон толчком сбросил с коня труп врага. И Леон не мог не согласиться с другом. Скинув с головы искорёженный шлем и измятую корону, взмахнув длинными чёрными волосами, слипшимися от пота, он взглянул на брата. Воистину, оказавшись в седле, он оправдывал свое имя – Грифон. Почти летел, каким-то волшебным образом убеждая любого, даже самого норовистого скакуна покорно мчать вперёд, едва касаясь копытами земли. А уж на спине верного, принадлежащего ему одному Беркута – быстроногого коня вороной масти, и вовсе творил чудеса. Большие чудеса принц Грифон вытворял, лишь оседлав своего Императора. Здесь они подходили друг другу идеально, как могут подходить и соединяться лишь действительно родственные части. Части, скреплённые не только общностью желаний, но и узами крови, теснее которых быть не может.       И, должно быть, что-то такое проскользнуло во взгляде Леона, что заставило принца воспылать внутри. Скинув собственный шлем, он подвёл коня ближе, и в пылу сражения запечатлел на устах брата страстный поцелуй.       Мгновение, другое…       Наконец, сладостный миг единения завершился. Грифон, сверкая угольно-чёрными очами, играющей на губах улыбкой обещая брату продолжение страсти, вновь скрыл прекрасное лицо под воронёным забралом. Оруженосец тут же подскочил к нему, и протянул два копья – одно из них принц перекинул брату:       – Вперёд, мой Леон, сразимся с этими варварами! – и в тот же миг Беркут унёс принца вперёд, и тысячи голосов провозгласили:       – Кто предал своего Императора – тому верёвка и сук!       Не смея отставать от брата, Леон устремил коня вперёд, и скоро уже вновь оказался на острие атаки. Разбив вражеский передовой отряд, он со своими рыцарями ворвался в ряды мятежной армии, и враг, завидев скачущего впереди войска Государя, так и не удосужившегося взять новый шлем, показал спины:       – Бегите! Это Император! – кричали они, ломая собственные жалкие порядки, и обращая в бегство тех, кто оставался ещё в резервах – настолько была велика грозная слава Леона, окружившая его ореолом, что прочнее самой крепкой брони.       Не прошло часа, как битва завершилась. И уже вечером, когда разбитые мятежники, бросив свой обоз и оружие, разбежались и укрылись по глухим ущельям, имперцы, препоясанные победоносными мечами, вернулись в собственный лагерь, где на холмах стояли в чётких военных порядках их палатки, а над ними грозно вздымались к нему знамёна Империи – тёмно-бордовые розы, цветущие на алых полотнищах.       Рога и трубы огласили лагерь, возвещая о триумфе Императора. Сам Леон, воодушевлённый и, одновременно, утомлённый битвой, вошёл в свою парчовую палатку. Там слуги немедленно сняли с него покрытые кровью и пылью латы, и насквозь пропитавшийся потом поддоспешник, и наполнили горячей водой большую деревянную кадку. Но только они хотели коснуться обнажённого тела Императора, как колыхнулись тяжёлые портьеры, закрывавшие вход в палатку, и внутри, в тусклом свете свечей, показался Грифон. Уже без доспехов, поспешно омывшийся в холодной воде, раскрасневшийся от согревшей его чаши пряного вина, и торопящийся послужить своему Императору. Мимолётный гнев блеснул в глазах-углях молодого принца, что не ему пришлось снять с брата тяжкие латы и подогнанный по мощному телу стегач, и что этих крепких плеч и широкой груди касались другие, не столь ласковые, как его собственные, руки. Слуги, мгновенно прочитав по лицу принца его желания, скрылись из палатки прежде, чем Грифон одним властным жестом велел им убраться, и более никогда не показываться ему на глаза. А сам он подступил к брату, чтобы лучше рассмотреть его, собственными ладонями осязать его жаркое тело, увериться, что на нём нет ран, и ничто не грозит их счастливому единению.       Император, до этого восхищённо наблюдавший за ревниво-гневным блеском глаз брата, наконец-то нарушил повисшую в палатке тишину:       – Ты не отдыхаешь?.. – но тут же его прервало грозное «Ш!», и ладони Грифона упёрлись в груди Леона, уверенно подталкивая его к кадке с горячей, дающей обильный пар водой. Леону ничего не оставалось, как уступить. Под пристальным взглядом брата, страстно исследующим каждый изгиб его тела, крепкие ноги, упругие ягодицы и широкую спину, он погрузился в свою ванну. И снова ладони Грифона, нежные, обильно умасленные ароматными смесями, заскользили по нему, растирая и разминая ноющие мышцы, смывая с них пот и усталость минувшего боя. Но долго так продолжаться не могло. Мало-помалу руки принца опускались всё глубже в воду, постепенно продвигаясь ниже, всё дольше задерживаясь то на мышцах живота, то на бёдрах, и, наконец, проворные тонкие пальцы забегали по члену Леона. Тот, несмотря на всю усталость Императора, немедленно отозвался на ласки. Ясно чувствуя, что труд его не пропадает впустую, Грифон уже не мог сдерживаться, и скоро губы его покрывали поцелуями шею и плечи брата. Императору осталось только расслабиться и, закрыв глаза, наслаждаться тем, как ласкает его проворный язычок принца, переключившего своё внимание на белоснежную грудь Леона, и теперь страстно посасывающего то один, то другой нежно-розовый сосок:       – Теперь я рад, что позволил тебе сопровождать меня, – прошептал Леон, запуская ладонь в длинные волосы принца и сильнее вжимая его лицо в свою грудь. В ответ Грифон осторожно, играючи прикусил ласкаемый им в этот момент сосок: он ещё не до конца простил брата за то, что тот считал его еще слишком юным для этого похода. Зато с тем, чтобы поиметь при каждом удобном случае своего «маленького принца», у Императора проблем не возникало. Этим и воспользовался Грифон, чтобы переменить решение брата, хотя потрудиться для этого и пришлось изрядно. К концу «переговоров» он на ногах практически не стоял. Впрочем, нельзя сказать, что принцу это не понравилось. Напротив, он стал время от времени провоцировать Леона, чтобы тот, не сдержавшись, накинулся на него со звериным напором и страстью. То на балу бывал излишне мил с великим герцогом, или маркизом, чтобы ревнивец-брат, не вытерпев, увлёк его в ближайшую из пустых комнат и там, грубо загнув, оголив ягодицы, поимел прямо на столе. То выезжал к своим полкам, и, оставаясь в лагере, томил Императора отрешением от жарких ночных ласк. После таких шуток брата Леон становился особенно пылок. Так, на последней императорской охоте, не вытерпев, он выдернул брата из седла его Беркута и, усадив перед собой, в своё седло, умчал прочь, в чащу, скрывшись от своих сокольничих, ловчих и придворных. Никто не посмел преследовать Императора и его брата. А они, между тем, времени зря не теряли. Грифон лишь чудом сохранил в целости хоть что-то из своей одежды, чтобы позднее не пришлось возвращаться в замок нагишом – Леон готов был, не жалея, сорвать с него всё силой… А дальше – они занимались любовью прямо в седле. Грифон, оставшись в одних высоких сапожках, оседлал своего брата: одной рукой упираясь в лошадиную холку, другой держась за Леона, глядя ему прямо в лицо, он самозабвенно отдавался страсти, прыгая верхом на таком желанном, дарящем наслаждение члене. И Император, сжимая в своих руках тонкую талию брата, помогал ему насаживаться как можно глубже. А когда принц устал, и откинулся спиной на лошадиную гривастую шею, Леон уже сам вбивался в него, наслаждаясь его упругим и жарким лоном. Впрочем, долго отдыхать Грифону не пришлось. Распалённый Император поднял его, развернул, прижал спиной к своей груди, и снова заставил быть послушным и трудолюбивым любовником. Пока Леон одной рукой жадно мял ягодицы брата, а другой сжимал поводья, Грифон, упёршись каблуками сапог в седло, осторожно то приподнимался, то опускался, скользя на члене, к размеру которого уже так привык, и который дарил ему невероятно чувство горячей заполненности. Поза была необычной, и в ней принц ощущал полный контроль над происходящим – мог сам определять глубину проникновения… Впрочем, он охотно и со страстными стонами вжимал свои ягодицы в пах брата. Но Император, чувствуя скорую развязку, снова переменил позу. Теперь Грифон практически лежал на шее коня, уткнувшись в его косматую гриву, а сзади в призывно раскрытый анус принца влетал член его брата. Наконец, Леон вдавился в него со всей силы, навалился на него и, целуя белые плечи, замер. Жаркая сперма Императора заполнила принца… Оставшаяся охота уже не была столь приятной для Грифона. К тому же, за время секса конь успел унести их в сторону от того места, где брат бросил его одежду, и пришлось поблуждать, чтобы найти её… Поэтому немного раздосадованный принц, сидя на конской холке, и любовно лаская еще крепкий, но натруженный член брата, нашел возможным показать своё недовольство, и среди ласки чуть-чуть показать зубки, легонько прикусив заполнившее его рот орудие.       Но все равно, тогда и сейчас принц был доволен той «охотой», и доволен тем, что брат всё же взял его на битву. Это, и собственное распутное желание, и сладостно согревающие сердце чувства к Леону толкали его глубже в объятия любовника, и скоро уже они оба не столько нежились в горячей воде, сколько расплёскивали её во все стороны, сплетаясь в жарких объятиях. И Грифон, мечтающий скорее ощутить в себе своего брата, раскинув ноги принять в себя его семя, и наслаждаться его объятиями и властными поцелуями, поспешил сам направить член Императора к цели. Качнув бедрами, он ощутил, как под водой он постепенно вонзается в него. Но нетерпеливый Император-победитель, сжигаемый желанием, хитро глянув на лучащееся удовольствием лицо брата, положив ладони ему на бёдра, одним рывком заставил проделать весь долгий путь по жаркому стволу. И прежде, чем со сладких губ Грифона сорвался стон, или вскрик, Леон запечатал их глубоким поцелуем – его язык проник в рот брата, скользнул по его зубам, нёбу, проник за щеку. Принц, зачарованный этим, очнулся, лишь когда член брата, почти выскользнув из него, снова с силой ворвался внутрь, и он со вскриком ощутил, как разливается по всему телу волна удовольствия от сильного давления на одну заветную точку. Желание ощущать это снова и снова заставило его искать позу, в которой брат пронзал бы его под нужным углом. Грифон выгнул тонкую спину, сильнее раскинул ноги, открываясь, и тянулся к Леону, ожидая нового толчка его бёдер и новой волны удовольствия.       – Сильнее… – шептали его алые губы. – Леон. Леон!       И Император, исполняя желание младшего брата, своего любовника, своего молодого распутного принца, начинал ускоряться, жёстче и резче входя в него, с силой вжимаясь в его нежные, призывно заалевшие от шлепков ягодицы, оставляя пунцовые следы укусов и засосов на его плечах и шее. И только когда финал уже был близок, он вышел из него, оставляя натруженную и такую манящую дырочку призывно открытой, сиротливо опустевшей, а разум Грифона желающим члена, и продолжения дикой скачки. Но чего бы ни желал сам принц, он знал, чего ждёт от него Император. Поспешно развернувшись, он привычным движением обхватил губами пульсирующее орудие, и скользя по нему языком продлевал и раскрашивал новыми яркими красками мгновения оргазма, пока семя брата заполняло его рот, проливалось прямо в горло, и заливало его до краев. Грифон любил этот вкус, и ощущение этого горячего нектара на губах. Он смаковал его, с игривой покорностью жреца любви демонстрируя брату свой покрытый спермой язык, и только затем – делал несколько маленьких сладких глотков. И вновь тянулся к нависающему над ним члену, целовал его, нежно собирая языком последние остатки желанного лакомства, скользил губами по стволу, ласково касался подаривших ему так много драгоценного семени яичек, и, вжимаясь носом в пах брата, наслаждался ему мужским ароматом, таким сводящим с ума, дурманящим, почти пьянящим. В такие моменты Грифону нравилось, как властно опускается ему на голову большая и тяжелая ладонь брата, как она гладит его, но иногда – сжимает волосы, оттягивает их назад, заставляя отвлечься от члена и, наконец-то, посмотреть вверх, в пылающие страстью, полные нежной благодарности угольно-чёрные глаза Леона. Это заставляло принца понимать, что здесь и сейчас он находится на том самом месте, где должен – на коленях у ног единственного мужчины, которого всем сердцем любит, и с которым хочет делить ночи и дни.       Ладонь Император скользнула на щеку брата, нежно поглаживая её, и большой палец, собрав оставшееся на губах принца семя, протолкнулся между ними – Грифон послушно слизнул угощение, чтобы ни капли его не пропало зря, и уже сам потерся о руку Леона, такую тёплую и родную…       Ночь минула. Снаружи, за плотными парчовыми завесами палатки встала, алея, заря, но внутри было тихо и темно. Лагерь вокруг ещё спал, но двое братьев, принцев-любовников самой благородной крови, не спали. Пламя их страсти пылало всё время, пока Царица Ночи властвовала среди богов, на небесах, и только теперь они, усталые, лежали, тесно прижавшись друг к другу, на застланном шкурами походном ложе. Дивный и старинный перстень блистал на деснице Императора, и блистали угольные очи принца Грифона, когда эта десница ласкала его белоснежную юношескую грудь, скользила ниже, осязала его упругие бедра.       – Я люблю тебя, мой Леон, – прошептал принц, уткнувшись лицом в надежное братское плечо.       – Я знаю, мой Грифон.