Синдром бога

      — Любовь — это хуйня, понимаешь? Как ролл с семгой в Сикрит руме, ничего в любви нет. Биохимически это как съесть большое количество шоколада. Институт брака, институт семьи… да блядь, всё это давно развалилось! И я любил, и ты любил, только я сижу сейчас на балконе один, а ты вообще… в общем, всем похуй на то, что когда-то люди просто любили. Не перебивай, я догадываюсь, что твой писательский ум наверняка сейчас со мной поспорит, скажет про высшее чувство на свете, но, дядь, это просто изжило себя. Говорю же, всем похуй на то, что когда-то можно было держаться за руки, заглядывать в глаза… сейчас можно только валить и трахать, да, типа, кто-то любит проститутку, кто-то жирного старого деда, только их любят не за внутренний мир, а за то, что шлюха красивая, а дед — мешок, сука, с говном и деньгами, как только шлюха стареет — мы сразу же влюбляемся в другую шлюху, знаешь, помоложе. Люди влюбляются, потом разочаровываются, влюбляются заново в другого человека. Это бесконечный круг, и он, блядь, повторяется. Лето в этом году стояло чересчур душное. Кто-то в отделе удачно пошутил, что нашлось что-то более душное, чем Петя Хазин. Самому же Пете постоянно хотелось ослабить галстук, расстегнуть последнюю пуговицу на рубашке. Лучи солнца постоянно лезли в глаза, ослепляли. Завал на работе не прекращался, дел становилось только больше, разрастаясь в геометрической прогрессии, хотя Петя эти прогрессии знал хуевасто, и если бы разрасталось что-то в алгебраической, он бы положил хуй и не стал бы задумываться о том, что есть какая-то другая прогрессия, а сейчас он зачем об этом подумал — тайна третьей планеты, как и звери по своей неграмотности не знают, что человек — царь природы. А что вы знаете… например, о фатализме? Или, может быть, вы думаете, что вы — волюнтарист? Бунтуете против судьбы, как подростки в шестнадцать лет? Пьете коньяк, зная, что вставать на работу к девяти, или, может быть, трахаете девушку лучшего друга, пока он в командировке, кончаете не в гандон, а в эту суку? Судьба меня не достанет, ведь никто же на работе не узнает, что я пил вчера виски после коньяка, и неважно, что никогда в роду друга не было рыжих детей. Все старались не думать о судьбе. Петя шел с работы домой, брал пару папок, тянулся к вешалке схватить пальто, забывая, что уже начало июня, а потом — что уже конец августа. Илья оставался на ночь в издательстве, матерился, зная, что его никто не услышит, постоянно дописывал пару строчек, затем стирал их, почему-то думая, что лишние детали в сюжете мешают общему восприятию картины. Олег готовил ужин, возвращаясь домой раньше любимого человека, иногда долго смотрел в одну точку. Дома он смотрел кино, ужинал, засыпал в объятиях. Иногда заходили гости, приносили настольные игры и немного нарушали его размеренную жизнь. В отделе на Хазина посматривали косо, не понимая, как с учётом всех дел, Петя может улыбаться и душнить чуть меньше обычного. Петя мог. Петя был счастлив со своим собачьим максимализмом. Хазин старался не думать о судьбе, на публике отрицал ее существования, а сам в душе надеялся, что она о нем тоже не думает. Он как-то сам справлялся всю жизнь, пережил несколько трудностей, но был наконец-то счастлив и не видел ничего вокруг. Говорят, циники — те люди, которые знают цену всему. Цену своего хрупкого, выстроенного недавно счастья Хазин тоже знал. Курил на балконе сигареты, потому что айкос бесил его вторую половинку, оборачивался, надеясь никогда не услышать, что это всего лишь сон, и молча знал. Веры в людей у него не было никогда, как и доверия даже самым близким, но недавно Петя подумал о том, что он смог расслабиться и больше не боялся, что его оставят, говорил признания в любви и строил планы на будущее с определенным человеком, впервые не отрицая при родителях институт брака, чем несказанно обрадовал маму, которая уже год просила познакомить её с будущей невестой. Ближе к обеду закрутило живот. Петя бы подумал, что это вчерашняя шаверма, принесенная Громом, только никаких других признаков отравления Петя не обнаружил, поэтому решено было не задумываться о проблеме. Если бы это был аппендицит, Петя бы уже умер, всё остальное же когда-нибудь заканчивается, значит и небольшой спазм можно пережить. Кулер на работе к концу дня оказался опустошен, галстук давно не душил шею и погода позволила дышать полной грудью, а Петя шел домой, кусая губы, с полным пониманием того, что испытывает тревогу. Что вы чувствуете, когда идете на красный свет? Нервно оглядываетесь, боитесь, что сейчас все закончится, начинаете бежать, сбивается дыхание, вас крутит паникой? Петя оглянулся на светофор, убедился, что шел на положенный, да и никто бы не сбил его, потому что брать гре… Петю на душу никто бы не захотел. Представьте, сбили вы полицейского, а потом он к вам приходит во снах и угрожает подкинуть наркотики. Не очень, да? Вот и не сбивайте никогда никого, вряд ли у сбитого на лбу будет написано: «тот самый ментяра, который будет приходить в кошмарах». Сука, да что же за тревога-то? А был ли шанс, как в фильмах, было ли хоть малейшее понимание того, что вас растоптали и прикончили? Тревожная музыка заменяется печальной, а камера отдаляет главного героя, показывая, как вторая половинка, разбившая ему сердце, разворачивается и уходит. Дома было хорошо. Петя только недавно узнал, что такое «дом». Туда хотелось возвращаться. Там ждали. — Знаешь, в некоторые моменты я думаю, что живу только благодаря тебе, — он проводит пальцем по чужой щеке, оглаживает скулы, чувствует неприятные уколы щетины, не переставая ни на секунду улыбаться. И он ждал. И к нему возвращались. Олег Волков становится чернее тучи, улыбка с его лица пропадает, нежная, та, которую так любит лежащий с ним в кровати парень, и, извиняясь, встает. Ему жизненно необходимо выпить стакан воды. Желательно, чтоб Хазин за ним не пошел. А потом… Петя отметил еще один день в календаре. Галстук он, кстати, никогда и не носил.