Синдром бога

Олег Волков не был трусом. Не был лжецом, не был мудаком. Олег Волков просто хотел сделать всё правильно, но, кажется, не мог. — Он тебе сказал, что жить без тебя не может, а ты убежал? — восстанавливал хронологию событий Игорь. — А потом бросил его? Олег обреченно кивнул. Он понимал, что не был трусом или лжецом, но мудаком все же стал. Чтоб почистить карму после такого, бабку через дорогу перевести будет недостаточно. — Я не бросал его, — больше переведенной через дорогу бабки Олег ничего не мог сделать, поэтому принялся сглаживать ситуацию. — Я честно сказал, что не уверен, что что-то чувствую к нему. — Но тебе же хуево сейчас, — Гром хмыкнул. — значит, что-то есть. — Это последние бабочки умерли, — Олег потянулся за пивом. — Нет, правда, Игорь, я не уверен, что могу ему что-то дать. Он при бабках, с папой, сам мент, у него телефон дороже моей жизни, а я что? Бесплатный психолог, чтоб он разобрался со своими травмами детства? Я могу выслушивать его проблемы, будучи другом… — Ты просто испугался, что кому-то нужен. Отчасти Игорь был прав. — Потому что тебе кажется, что детдомовец не может быть счастлив, — Игорь был прав только отчасти. — Особенно с богатеньким мальчиком на Мерсе. Олег вздохнул, разводя руками. Пиво в железной банке шумно переливалось по стенкам, и Олег подумал, что было бы неплохо, будь оно чуть холоднее. Олег не был рад тому, что ушел. Возможно, он даже хотел бы вернуться, вот только… вернувшись, он увидит, что всё стало нормально, никто не умер, не начал заново употреблять, а значит, пришло время страдать самому Олегу, то есть жить с четким осознанием, что Хазин — не тот человек, с которым его может что-то связывать. Олег чувствовал себя, ну, ебаной Наташей Ростовой, которую в детдоме все дразнили проституткой. Олег читал роман. Олег помнил все душевные переживания юной Ростовой и не мог отделаться от мысли, что он её всегда оправдывал потому, что она не была шалавой, а просто хотела любить и влюблялась во всех. Олегу было интересно с Петей, как Наташе было спокойно с Болконским, но потом ожидание помолвки привело Наташу в руки мерзкого Курагина, а Олега от Пети увело ожидание того, что сейчас, вот сейчас он наконец-то почувствует себя дома. Но Петя любил его безумно, а Олег не знал, что такое любовь. Олег никогда не любил, как и юная Наташа Ростова. Петя замечательный, даже слишком, только он таким стал в последнее время, а до этого Хазин был невыносим, — Гром его просто ненавидел, — и Олег смог пробраться ему до самых гланд, разморозить ледяное сердце золотого мальчика, который с самого раннего возраста никому не был нужен. Олег разморозил это сердце и разбил. Иронично, если бы не было мерзко и грязно. Олегу чуть ли не до слез было жалко то, что осталось от Пети Хазина. Петю Хазина никто не любил, хотя Петя был готов полюбить весь мир. Они из разных романов, вот и вся беда! Петя был Печориным из «Героя нашего времени», а Олег — все ещё Наташей Ростовой. Пете бы… Веру или не погубить бы божью коровку, какую-нибудь Княжну Мери. Если не брать то, что они из разных романов, Олег чувствовал себя капелькой воды рядом с Хазиным. Улыбчивый Петя Хазин ему нравился, улыбчивый Петя Хазин топил его сердце в чайнике. Когда они познакомились, Хазин назвал его отродьем и брезгливо отчитывал Грома за то, что тот привел на работу «своего дружка». — Послушай ты, — после огромнейшей тирады Хазина, которую слушали всем отделом, начал Гром. — Мне поху… Олег догадался, что это тот самый Хазин из рассказов Грома. — Прошу прощения, — Олег с улыбкой вмешался в надвигающуюся ссору, зная, что его татарское обаяние работает на каждого без исключения. — Мне есть, куда идти, так что, ночевать я здесь не останусь, но в данный момент жизни, изредка суровой и несправедливой, у меня прям из рук вырвали микроволновку, которую я купил на свою законную зарплату, так что я подумал, что это, кажется, кража, а вы, вроде как, этим занимаетесь. Парень, чье имя Олег тогда даже не знал, кроме того, что у него издалека, по словам Игоря, видно серебряную ложку, торчащую из задницы, удивленно на него уставился, как будто бы не верил, что Олег не только не спрятался за спиной Грома, единственного человека, который когда-либо Хазину на работе мог перечить, но и еще сам подробно и понятно объяснил ситуацию по полочкам, и так выходило, что Хазин вообще-то зря доебался. Еще и сделал это без мата и даже малейшего намека на то, что Хазин в общем-то не прав, хотя Хазин, если так смотреть, получается долбоеб, потому что зря доебался. Но Олегу некогда было выслушивать наверняка весьма интеллектуальную разборку между протагонистом и антагонистом петербургского отделения полиции, судя по сделанным ставкам. На это был ряд причин. Во-первых, у него спиздили микроволновку. Во-вторых, дома в холодильнике лежат холодные остатки пиццы, а ситуация выдалась до того смешная, что микроволновку Олег тащил в огромной коробке и еле как передвигал ногами, а какой-то урод убежал с ней под подмышкой, как будто спиздил, блядь, мобилу. Олег знал, что после армии он немного растерял кондиции, но, сука, это была микроволновка, а Человека-паука в реальной жизни вроде бы, сука, не существовало, поэтому найти эту ебучую микроволновку тогда стало делом принципа. В любое другое время, на самом деле, Олег бы подумал, что вопрос говно и можно послушать вживую то, о чем Игорь рассказывает ему уже два года. Новый друг, Петя Хазин, тоже вписался искать микроволновку, но в ней не было ни грамма кокаина, чтоб это дело стало успешным плюсиком в его карьере. Дима Дубин после истории с холодильниками решил, что бытовая электроника — не то, о чем он мечтал четыре года университета. Спустя полгода, когда Петя добился Олега, Игорь, по большому-большому секрету, сказал Волкову, что Петя нарычал на Димку и отправил заполнять бумажки. Олег боялся одиночества. Он даже сейчас вписался к Игорю не от трудной жизни, а просто не хотел идти в квартиру, выделенную ему государством после выпуска из детского дома, где не будет никого. — Дело в том, что я с ним неискренен вообще во всем, а я так не могу, понимаешь? Я его не люблю так, как хочу любить… Игорь сморщился. Игорь ненавидел сопли. Игорь знал, что Олег читал много романов, но Олег давным-давно ему объяснил, что романы — это не сказки про любовь, а такой литературный жанр, но почему тогда Олег Волков запачкал весь диван ему своими соплями, Игорь не знал. — О боже, ты же говорил, что не педик, а к Хазину ветром надуло, — выдохнул Гром. — Так я и щас не об этом, — пожимает плечами Волков. — В общем… Я ему не сказал про мамку с папкой почивших. — Так скажи, в чем проблема-то? Игорь подозревал иногда, что Олег почитывает туалетные романы ебучей Дарьи Донцовой, но создать драму на ровном месте — это что-то еще более тупое, чем пропавшие пингвины. — Я ему врал, что они мне деньги переводят и квартиру выделили. — Это пиздец какой-то, — Игорь то ли смеется, то ли злится, и Олег отсаживается подальше. — Бля, чел, ты думаешь у Хазина такая галочка ебейшая, типа нет родителей — не трахаем? — Вечной любви не бывает, — спустя время резюмирует Олег. — Помучается и забудет меня. — А вдруг у него там все серьезно в голове, он же зачем-то ляпнул о том, что живет только ради тебя. — Не ради, а благодаря. — Неважно, ты просто подумай о том, что я тебе говорю, или Мадонну послушай, не знаю. — А она-то тут причем? — Ну помнишь, у нее была культовая песня, про девственницу или чет такое, в общем, не помню, и там пелось, что она встретила хахаля и вся очистилась, почувствовала себя новенькой, ну девственницей. — Охуеть ты сравнил, — ошарашенно произносит Олег. — Служу Отечеству, хули. Олег, конечно, слушал весь этот альбом и знает, что им с Петей больше подходит песня «Любовь здесь больше не живет», а не только трек из «Бешенных псов», но Гром и без того подозревает Олега в чтении романов Донцовой. — А кто из нас должен очиститься тогда? — Да хуй его разберешь, просто слушай то, что сказала Мадонна, — Игорь тыкает указательным пальцем куда-то вверх. — В романах Донцовой такого не напишут. Когда стеснять Игоря становится неуместно прежде всего Олегу, он съезжает к себе. Когда на его пороге появляется Юля Пчелкина, Олег почему-то не удивлен. Конечно, Игорь ей все рассказал. Конечно, она переживает. Он больше удивлен, что она не появилась раньше. — Какого хуя ты натворил опять? — Пчелкина поджимает губы и, не спрашивая, заходит внутрь. Олег не знает, почему в отношениях между ним и Петей оказалось так много людей, но вчера он видел Краевского, который сделал вид, что не знает его, а значит, Петя уже в надежных руках. К Краевскому Олег относился хорошо и был немного обижен тем, что тот так легко мог перечеркнуть хорошее отношение к человеку, только потому что тот расстался с его другом. Тем более, Волков попросил Петю писать ему, если надо, и видел иногда, как в их диалоге в Телеграме Хазин иногда печатал. Но никогда не отправлял. С другой стороны… Илья, будучи человеком с поставленным в карточке психическим расстройством, не побежал его пиздить, что значит, по гороскопу у Олега была стопроцентная удача в тот день. — Чак-чак купил. — Олеж, — Юля сочувственно тянет ладошку к его лбу, встает почти на цыпочки ради этого, трогает, констатируя: — По диагнозу ты дебил. — Я ничего не сделал плохого, — поднимает руки вверх Волков, будто бы сдается полиции. — Ты не должен был его оставлять. Юля говорит укоризненно, а Олег давит в себе приступ гнева. Она не виновата. И Петя не виноват. Расставание — это всегда сложно, и не только тем, кто расстался. — Он что, собака, которую я привязал у магазина, и ушел? — он злится и хамит, но быстро успокаивается, зная, что пугает Юлю, когда злится. — Если бы я был нужен ему, он бы отправил все то, что печатает в Телеграме. Юля смотрит не на него, а будто бы сквозь, и Олег отворачивается. Он понимает, что она переживает за Петю. Он понимает, что он тоже переживает за Петю. — Он ведь тоже тебе нужен, — справедливо замечает она. — Ты скучаешь. — Я скучаю, но я его не люблю. — Любовь — это сложная химия, — говорит Юля. — Нельзя просто разлюбить. — Это опошленная фраза, — Олег отворачивается, жмурится. — Любовь — максимум нейрохимическая ложь. Во мне нет ни капли любви. Олег лукавил. Юля ложь чувствовала сразу по долгу профессии, но она боялась Олегу перечить. Юля вообще боялась военных красивых, здоровенных, и Волкову правда было жаль, что Пчелкина не могла побороть свой страх перед ним. Он носил ей плюшевых медведей, когда Игорь звал его выпить втроем, покупал булочки, если случайно встречал её в кофейне, но Юля с первой минуты знакомства почувствовала в нем что-то такое, что он тщательно подавлял в себе. Но Юля не боялась Петю, его она в хорошем смысле бесила, потому что всегда появлялась на месте преступления, как только Петя заканчивал лениво на все посматривать и попивать кофеек, принимаясь за осмотр наркопритона или допрос подозреваемых. Пчелкиной нужно было расследование, а Петя был продажным копом, так и завязалась дружба, выгоду из которой получали оба — Юля не упоминала его в блоге, а Петя пускал её туда, где ей хотелось быть. Любви у Олега целая куча. Но, кажется, для Пети действительно не было ни капли. — Это хоть на каплю связано с… — Юля кусает пухлые губы, молча смотрит на него, но Олег молчит в ответ, и Пчелкина разочарованно, будто бы это режет её на сотню журналистских кусочков, тянет чужую фамилию: — Разумовским? Бинго, Олег. — Бог создал труд и обезьян, чтоб получился человек, а вот с пингвином он не экспериментировал, тот сразу получился заебись, — тараторит Хазин, бешено глядя на Олега. — Что? — Я увидел, что ты… напряжен, — Петя выглядит виноватым. — И вспомнил анекдот, чтоб ты расслабился. — Спасибо, — Олег кивает, словно они чужие люди, два незнакомца с когда-то общей историей. — Я из анекдотов знаю только про Буратино, ну, где он дрочил-дрочил и сгорел. — И даже про поручика Ржевского и табуретку не знаешь? — Петя под эмоциями хватает его за руку. — Извини. Волков молчит. — Наверное, я должен извиниться, — говорит Олег, с шумом выдыхая. У него достаточно нервный, истощенный вид, и Хазину его жалко. — За что? И вправду, блядь, за что. Волков на него косится, и Петя закусывает губу, не понимая, сказал ли он глупость. Рядом с Олегом почему-то волнительно, хотя Петя в последнее время задумывался о том, что уже отошел. — За то, что ушел, когда был нужен? — Но ты же сейчас здесь, — Хазин похож на щеночка. Он, в принципе, и есть Хатико последние две недели. Если бы сейчас в квартиру, как обычно, ворвался Краевский, Олег бы не удивился. Даже если бы у того на голове красовалась мексиканская шляпа, — хуй ее знает, как называется, — и он бы целовал Грома, закидывая на него ногу. Олег никогда не ревновал Петю к Илье, даже зная бэкграунд их дружбы, но его правда бесило, что у Краевского были ключи. Первое время, познакомившись с Петей, Олегу нравилось, что вокруг них всегда какой-то движ, но потом, когда Петя начал от этого отходить в пользу домашней жизни, Волкова стало бесить даже нахождение в их квартире чужого человека. Вообще, в отношениях с Петей его бесило немногое. Олег ненавидел быть под чьей-то властью, а значит, относился скептически к каждому, кто пытался навесить на него ошейник, поскольку не столько из-за фамилии, сколько из скверного характера и военной закалки вполне мог собственными зубами перегрызть глотку. Петя, ощупывая иногда шею, задумывался о том, насколько это нормально, когда человек в постели кусается, не понимая, что Олежа просто бунтует. Краевский говорил, что Олег его когда-нибудь сожрет. Еще Олега бесило, что он не мог рассказать Пете правду о том, чем он занимался до того, как они познакомились. Ему почему-то перед Петиным безупречным образованием и красным дипломом было стыдно, что он детдомовец, который ушел в армию. Если начинать говорить про их совместную жизнь, то Олег бы не хотел жаловаться, потому бы и промолчал. Хазин в домашнем быте ужасно неряшливый, рассеянный, любит завалиться на диван в обуви, пока Олег, злой и неприятный, сам не снимет с него, а потом Петя, как главная сучка вселенной, конечно же подыграет, выбесит Волкова ещё больше, пока тот не начнет рычать, и снимет с него штаны. Олегу вообще кажется, что во взрослой жизни так всё и происходит: как-то само. Само влюбилось, само съехалось, само поцеловалось. Никто часами во взрослой жизни не раздумывает жить с человеком, которого ты любишь, или не жить. Олег, собирая вещи, постоянно оглядывался, но молчал. Петя сидел, поджав под себя ногу, и смотрел на это все полностью дезориентировано. Волкову стало мучительно стыдно. Юля была сто процентов права, что Олегу тоже не хватало Пети, хоть и не так сильно, как Пете не хватало Олега. — А где моя кружка? Петя почти фокусирует на нем взгляд, просит повторить, а когда понимает наконец смысл вопроса, опускает глаза в пол — Я ее разбил, извини, я правда случайно, просто у меня тряслись руки, честно, это было неспециально, я не хотел сделать тебе больно, — Петя тараторит, и Олег чувствует нежность в сердце. Петя никогда не хотел сделать ему больно — Я куплю тебе новую завтра же, честно, я просто не знал, прости, что ты придешь… Олега вообще всегда удивляло, как со всей своей сучностью, у Пети оставалась эта собачья преданность, которая позволяла ему заглядывать в глаза Олегу так… так трогательно, блядь. — Не надо, Петь. Остальные вещи находятся легко, без вопросов, как, например, свитер. Он весь пропах Петей, и Олег смутно осознает, что в последнее время это была любимая шмотка Хазина. Петя продолжает молчать. Олег молчит в ответ. Ха-ха, кто промолвит — тот и съест? — Я так не могу, — признается Олег, когда понимает, что вещи закончились, а то, зачем он пришел, не оговорено. — Не могу. Олег смотрит на Петю, зная, что увидит в нем себя. Он увидит в Пете себя, когда тот повернется, да и когда отвернется Волков узнает свои жесты, свою осанку, — Олегу внезапно так захотелось поцеловать чужое плечо, приласкать, дать уверенности в завтрашнем дне. Но он не мог ничего обещать. Они знакомы десять тысяч лет, может даже больше, и Волков успел изучить каждую привычку Хазина, а тот даже не пытается скрывать от Олега любые мелочи, глупые и неважные. Это было болезненно больно, когда ты всё еще знаешь человека от «А» до «Я», но вы должны быть настолько чужими, чтоб не знать даже до «Б». Олег так не мог. Петя так не хотел. И они оба проигрывали. По взгляду сразу становится понятно, обижен ли Петя на шутку, расстроен ли чересчур откровенным проявлением чувств, пока Волков отмалчивается. Олег понимает, что из истеричной сучки, от которой в отделе все лишь отмахиваются, Петя стал волчком рядом с ним, отрастил зубки и теперь его правда побаиваются. Созависимость в отношениях — это плохо. Это не предлог остаться. — Порой люди, которые ничего из себя не представляют, делают удивительные вещи — И…? — Это ты. Ты сделал удивительную вещь. У Пети непонимающий взгляд, но Олег чувствует, что Петя ждет того, что скажет Олег, и знает, что он ему скажет. — Полюбил меня. Петя таращит на него глаза, и Олег впервые замечает, что волосы у того с последней встречи отрасли, уже можно даже собирать маленький хвостик. Он не хочет, чтоб Петя был от него зависим, но к Пете его на долю секунды тянет, как тогда, когда Олег еще не знал, что Петя не станет для него панацеей. Волков не хочет давать Пете никаких надежд, потому что знает, что это всё — привычка, болезненные воспоминания и непорванные нити, только сопротивляться не может. Глаза боятся, руки делают. Ра-зу-мов-ский. Помнишь, Олег? То, чем тебя убила Юля Пчелкина. — Знаешь, я пойду, наверное. Наваждение проходит, стоит только голове подумать о Разумовском, а рту, отдельно от рук, глаз и сердца произнести эту фразу. Оставаться больше не хочется, как и целовать Хазина. Олег правда, блядь, запутался. — Да, конечно, — Петя поднимается со стула. — Нет, в смысле, ты можешь оставаться сколько надо, просто если тебе куда-то надо идти, то иди, конечно… — Да, наверное надо. Олег медленно вздыхает и старается дышать спокойно. Вот сейчас это точно конец. Он бредет к двери, натыкаясь на косяк, тихо матерится. Никогда ему в этой квартире не нравилась планировка. Да и весь этот минимализм, который так нравится Пете. Вот почему бы не поставить хотя бы ебаный пуфик в прихожей, почему он должен ставить коробку с вещами на пол и зашнуровывать ботинки, сидя на ней? Петя появляется бесшумно, прислонившись к дверному косяку, об который чуть не убился Олег. — Я… пошел? — Волков зачем-то переспрашивает, даже не задумываясь, что это глупо, стоя с коробкой своих вещей в руках, спрашивать разрешение уйти у своего бывшего парня, которого сам бросил. Олег застывает каменной статуей, ожидая ответа, в то время как Петя подбирает слова, думает: «а можно ли?». Вся мнимая уверенность, в которую он свято веровал все те годы после реабилитации, внезапно разлетается вздберезги, и Петя понимает, что он все еще маленький мальчик, жаждущий чужой любви. — А я котлеты купил. Да еб твою мать. — Ты смотрел фильм «99 франков»? — Кажется, да, — Олег хитро щурится, укладываясь на чужое плечо. — Там была цитата о том, что бедные продают наркотики, чтоб купить найки, а богатые продают найки, чтоб купить наркотики. — То есть, российский менталитет ничем не отличается от других стран, — с разочарованием, какое бывает только у человека, узнавшего в свой выходной, что он зря ехал через весь город за скидками, пробормотал Олег. — А тебе настолько нравятся фильмы про наркоту? У тебя же любимый сериал Нарко. — Да… — Петя осторожно касается руки Олега, переплетая пальцы. — Я должен тебе кое-что сказать. — Наверное, я тоже? — А ты… о чем? — На один -два-три не получится? Олег зачем-то тянет время, боясь услышать то, что он не должен уже слышать. Он должен был уйти. Но котлеты были хорошие. И поцелуи родные. Ему нужно рвать эти связи, а не запутываться в них еще больше. — Нет, — качает головой Петя. Петя хотел бы, чтоб все было просто. Петя хотел бы сказать: «Я никогда тебя не любил». Петя хотел бы, чтоб Олег шел туда, куда хочет сам. Олег говорит: — Тогда говори ты. — А если ты потом не скажешь? — Петя… — Да понял-понял! — Петя дышит так, как будто у него снова паническая атака на фоне всего выкуренного и вынюханного. — В общем, я раньше… я раньше употреблял. Много. Но больше не употребляю. Даже по праздникам. — Я… я знаю, — говорит Олег самую обыденную вещь в мире. — Ты думаешь, я никогда не видел наркоманов? Петя, я видел наркоманов. Твои некоторые привычки… ну, смущали меня. Я никогда с тобой не обсуждал это только потому, что не был уверен, что твое благочестивое воспитание позволит дальше со мной общаться, если ты узнаешь, откуда я знаю, что ты принимал. Все должно было распутаться от правды, но Олег чувствовал, что путалось все — мысли, язык. — О боже, неужели ты тоже принимал? — Петя выглядит так, как будто он сам не знает, что это неправда, таким обнадеженным. — Я похож на долбоеба? Петя косится на него, как кот на собаку. — Извини, — Олег пожимает плечами, понимая, что перегнул. — У нас не получится познакомиться с моими родителями — Они против наркоманов? — Нет, Петь, я думаю, они не против, они просто… они умерли лет так двадцать назад просто, — Олег делает какие-то движения руками, как бы обозначающими, что, мол, так вышло, так получилось, я тут ни при чем, хотя он и правда с этим ничего поделать не мог. — И я воспитывался в детдоме. И квартира мне досталась не от бабки. — Пиздец, и ты мне врал? А открытки… которые тебе якобы присылали родители? — Это открытки от Грома. — Пиздец, я кто по-твоему? Мудак? Конченный? Иди ты нахуй, Олеж! Петя подымается, сбрасывая с себя Волкова, так быстро, что Олег не успевает среагировать. В груди разрастается бешенство, и Олег бьет кулаком по спинке дивана, не понимая, насколько может злиться. На что злиться? На реакцию Пети? Или на то, что тот столько времени скрывал от него свою зависимость? А если бы Олег знал, он бы ушел от Пети? Или бы ему стало страшно за Хазина? А точно ли он злится на него, а не на себя? Петя недоговаривал то, что Олег знал и без него. Олег врал и путался в себе. Когда Олег встретил Петю, мир вокруг не поменялся и не стал каким-то более особенным, чем был до этого. Когда Олег встретил рыжего парня, с которым его связывает лишь только один детдом, мир вокруг уплыл из-под ног, сделал движение по орбите, заиграл новыми красками. Всё стало другое. Но когда Олег встретил Петю, он не чувствовал ничего, кроме злости из-за микроволновки и усталости после смены. Сережа не был особенным, и Олег это знал, но для Волкова он был ебаным космосом, сносящим голову. Если бы у Олега были глаза, он бы наверняка увидел, насколько более… статным был Петя. Но в Пете не было ничего живого. В Пете все убил однажды мефедрон. У Пети бегали бешено глаза, но он не мог болтать без умолку, он не знал ничего о Венеции и покупал новый айфон сразу же после выхода. Сережа любил искусство, ходил в потрепанных кедах и не снимал историй в Инстаграм. Сережа только вел страничку в Твиттере, где делился подробностями своей жизни слишком резво. Но Петя ненавидел, когда кто-то видел его слабым, кроме Олега. Они оба носили пальто, но на Пете оно смотрелось так, как должно быть, в то же время Сережа выглядел как воробышек, которого срочно нужно покормить. Они оба были нервными, но Петя был резким, как электрический ток, каким резким бывает наркоман при ломке, Сережа же… был зашуганным. Он постоянно оглядывался и вздрагивал, когда к нему прикасались. Петю Олег никогда не жалел. Петю Олег никогда не любил. Но в рыжем парне Серёже он нашел то, чего однажды ему не хватило в Пете. Олег медленно вздыхает и старается дышать спокойно. Глаза боятся, руки делают. Их перемирия хватило на двое суток. Он хватает Петю за воротник пальто и прижимает к стене. — Ты заткнешь свой поганый рот? Молчи. — Как же ты меня заебал! Молчи. — Своей ревностью, своими выходками, своей… — Олег дышит ему прямо в щеку, не замечая влаги, скопившейся у Пети в уголках глаз. Как-то раз Петя отсосал у недорэперка за дозу. Не то, чтоб об этом было вообще когда-либо вспоминать, просто Петя гордился не только своей трезвостью, но и тем, что мог теперь за себя постоять. Если бы прямо сейчас ему нужна была доза, он бы смог получить её от любого барыги. — Пошел нахуй! — Хазин отпихивает его от себя. — Правильно мать от тебя отказалась! — Заткнись! — Ты же урод, блядь! — Петя рычит, когда тыльной стороной ладони отвешивает Волкову пощечину. Слабо, но взгляд у Олега перестает быть мутным и, кажется, полностью возвращается сознание. — А что ж ты за мной бегал? — звучит достаточно жалко, чтоб комната наполнилась Петиным нервным смехом. Петю всего трясет будто от тремора. Он боится Олега, боится физической силы, причем боится также и применить её по отношению к Олегу, боится повышенных тонов и того, что это точно конец. Что для первого будет конец, для второго — начало. — Ты ничего обо мне не знаешь, — Петя шумно сглатывает, прежде чем начать. — Ты знаешь только то, что меня никто никогда не любил и что я законченный эгоист, а ещё наркоман, но я никогда тебе не рассказывал, что я сам нюхал кокаин, сам вот, блядь, вот этими ноздрями его нюхал, сам крутил косяки и сам себе всё это покупал потому, что, блядь, просто хотел! Олег хочет сказать, что все наркоманы так думают, но молчит, не желая прерывать или нервный бред, или исповедь. — Я ни о чем, блядь, не жалею! О том, что сосал за дозу, или о том, что под кайфом однажды изрезал себе руку! Помнишь, ты спрашивал, откуда у меня шрамы? Я просто, блядь, хотел быть нужным. Петя отворачивается, обнимая себя за плечи. — Я бегал за тобой только потому, что любил, — Петя скалится. — И сейчас люблю. А ещё я любил воровать шоколадки из ближайшего супермаркета. Каждую пятницу курил травку и шел пиздить шоколадки, а во все остальные дни улыбался кассиршам. — Мне… Петя знает, что Олегу жаль, но жалость — это самое худшее чувство, какое может испытывать человек к другому человеку после двух прожитых годов вместе. — Но ненавижу. — Меня? — И траву. И это всё. Олег вспоминает, как Петю положили в больницу, а потом просили забрать, потому что он курил свои электронки в палате. Петя снимает пальто, рукава очередной водолазки задираются, оголяя шрамы, и Олег задерживает на них взгляд. Ему жаль. Жаль, что он сделал больно. Жаль, что верил в бред про очень игривую кошку. Жаль, что не поцеловал каждый из этих шрамов за два года. Но ему просто жаль. Он не испытывает к Пете ничего. Ни-че-го. Совершенная пустота. И за это ему тоже жаль. Их отношения должны были закончиться или долгой любовью, или бесконечной ненавистью, а испытывать к Пете равнодушие — хуже, чем предательство. Сам Петя его любит и ненавидит, и Олег думает, что он даже здесь проебался. — Мне жаль. — Я знаю, — это всё, что Хазин может ответить. — я знаю. Олег бы хотел любить его, как любил в самом начале, когда Петя был на три года младше и боялся морщин, а сам Олег еще не знал, что когда-то в его жизни будут два самых лучших года в жизни. Но только два. Волков может только бесконечно отводить глаза, кусать губы и сожалеть, только ничего теперь не вернешь, как в песне поется: «Не держи меня за суку, только сука я и есть». Он влюблен в другого человека. — Ты был прав. — Я всегда прав. Олег пропускает это мимо ушей. Петя просто достоин гораздо большего, лучшего, точно не Олега, обманчиво подарившего маленькому мальчику Пете два счастливых года, конфетно-букетный период и некую стабильность, какую сам всегда презирал. Петя просто достоин человека, который сможет приходить домой вовремя, целовать Петю в шею, успокаивать после панических атак, и это точно не Олег, который не может жить без острых ощущений. Петя достоин человека, которому он сможет доверять. Олег достоин только горечи во рту от собственного предательства. Может быть, он действительно плохой человек, каким никогда не хотел быть? Лжец, мудак? Хороший человек сделал бы всё правильно, но Олег Волков не смог. Всё это на самом деле было не «само».