Морской фрукт

      Когда умерла Солнышко, Звездокрыл был уже слеп. Ореола видела в ночных кошмарах, как Цунами выносит разбитое тело на берег, как тащится за ними след алого вспоротого песка. Она прекращала видеть, когда слезы застилали глаза. В мыслях стучало: «Что? Кто это? Почему?». Звездокрыл нетвердой походкой подкрадывался к Солнышко, тыкал носом в холодный бок, ощупывал тело и приговаривал: «Нет-нет, это не ты, это не…».       «Звездокрыл, — прерывал его Глин. — Это Солнышко».       Проснувшись от очередного подобного сна, Ореола заметила, что совсем одна в своей постели из мягких тропических цветов. Потрошителя не было ни под одеялом, ни в усыпанном звездами небе. Может, это и к лучшему, подумала Ореола и расплакалась. Плакала она всегда в одиночестве и никогда, ни за что не рядом с кем-то. За исключением той сцены на берегу.       Звездокрыл почти ничего не ел. Он много спал, и Вещунья сторожила его сон до тех пор, пока он сам не выгнал её — вали, мол, в дождевой лес к сородичам, а меня оставь в покое. Ореола не винила его, ибо сама несколько дней провела в беспамятном одиночестве.       Ореола выбралась из кровати и подошла к краю платформы, с которой открывался чудесный вид на поселение радужных драконов. Сотни маленьких домишек, спрятавшихся в густой листве, пестрели самыми разными оттенками, даже освещения не требовалось, чтобы разглядеть их. В центре деревьев, бегая из тени в тень, кралась Кинкажу, и Ореола делала вид, будто не видит этого.       Ночное небо сегодня горело мириадами бело-синих огненных точек, и черного полотна под ними было не разглядеть. Звезды рассыпались спиралями и причудливыми фигурами драконов и зверей. В их паутине так легко потеряться, только забудь на секунду, что существуешь — откажешься возвращаться.       Но радужная королева совладала с чувствами. Она решительно расправила цветастые крылья и, накрывшись тьмой, метнулась в пустоту. Нужно осмотреть владения, оправдала Ореола свой поступок, и подышать. Видишь, как нежно ветер гладит чешуйки на груди, как выжимает влагу из глаз, как перья на крыльях трепещут, отвечая на поцелуи? Чувствуешь, сердце наполняется тоской?       Ореола посмотрела вниз, на огибающие неровные холмы пышные леса, на нескончаемую зеленую шкуру, которая скрывала её дом от незванных гостей с огненными кактусами. Улыбка тронула её губы. Мое, твердили сердце и разум, все мое. Запах фруктов, драконьи крылья, копошение ленивцев в листве, экзотические цветы. Она ими не владела, но чувствовала родство с каждым аспектом, составляющем Радужное королевство. На секунду душу отпустило, и стало легко…       Но только на секунду. Ореола снова увидела ручейки крови, затекшие под золотистую чешую, и задрожала. Она помнила, как из раскрытой пасти виднелось древко болта, из левой части шеи — облепленный кровью наконечник с зазубринами, из правой — его начало, еще теплое от спущенной тетивы.       — Нет! Нет! Не-е-ет! — Звездокрыл извивался в сильных лапах Глина, а потом его голос заглушила прижатая к его рту крепкая грудь. Глин обвил Звездокрыла собой, будто коконом, чтобы мир не слышал его безумных воплей. — Пусти меня! Пусти меня!       Звездокрыл слепо бил Глина, но для него, дракона с огнеупорной чешуей, эти удары были сродни укусу комара. А Ореола и Цунами смотрели на Солнышко — желтое блестящее пятнышко на темном песку, такое прекрасное и волшебное до момента, пока не обращаешь внимание на сочащееся мясо из груди, порванные фаланги и хрустнувшие, неестественно свернутые суставы под крылом. Кровь забилась под золотистыми чешуйками и меж зубов. Кровь была под когтями, под крыльями, на её застывшем в агонии добром лице. Два болта уже лежали перед Цунами, видимо, она выудила их еще в воде. А потом они посмотрели друг на друга.       Её чешуя в любой другой момент показалась бы самым притягательным, к чему Ореола всегда стремилась прикоснуться. Гладкая от воды, прочная, будто алмаз, и синяя, переливающаяся цветами моря. Полосы на шее, крыльях и лапах испачкались в чем-то алом, и шальная мысль («Она тоже ранена?», — подумала Ореола с замиранием сердца) просочилась в сознание мерзким червяков. Обычно, прижимаясь к Ореоле, морская принцесса что-то молча говорила — то блеснет узорами под крыльями, то на лапе, то на щеке, и только черт поймет, что Цунами говорила на своем треклятом морском языке. Вот и сейчас она сверкнула непонятным предложением. Бешенство подкатило сердце к горлу и обожгло, словно желчь.       — Что ты сказала? — прошипела Ореола.       — «И наступил закат», — ответила Цунами, которая смотрела (тонула) в глазах радужной. — Цитата из какого-то свитка. «Солнце увяло, как старый мак, и наступил закат»…       — Я знаю эти строчки, — процедила дракониха, заливаясь пурпурными и алыми цветами ярости — будто её чешуя впитала кровь Солнышко вместо песка. — Наставники их твердили каждый раз, когда кто-то получал выговор.       Ореола не видела в зеленых глазах Цунами места, где бы не бушевали шторма страдания. Каждый миллиметр зрачка, каждое едва заметное движение, все это сопровождалось сдерживаемыми слезами, горем и всепоглощающей черной, как вулканический пепел, яростью.       — Хороша ты. Ругаешь Солнышко за то, что она умерла? Может, и Звездокрыла отругаешь? Смотри, как сопли п-пускает… — прислушалась к всхлипам за своей спиной, сжалась. Дышать становилось все труднее. Сдабривать слова ядовитыми каплями сарказма — тоже. Не смотри вниз, не смотри вниз, не… Ореола снова посмотрела на Солнышко и разрыдалась. — Цунами… почему она… три луны… заткните мне рот… Цунамишка, почему же ты… такая…       — Потому что, — сделав глубокий, как изголодавшаяся по воде рыба, вдох, Цунами расправила крылья. — Не время для скорби. Я должна догнать и уничтожить их корабли!       — Нет! — Глин вцепился когтями в длинный хвост подруги, когда та уже оторвалась от земли. — У них много таких стреляющих установок! Они убьют и тебя, если полетишь в одиночку!       — Давайте тогда вместе! — принцесса заработала крыльями быстрее, но Глин держался крепко, не сходя с места. — Ты уже подпалил эти их паруса, а Ореола блеванула целой волной яда, давайте добьем их! Мы должны! Мы обязаны!       — Сейчас единственное наше обязательство — похоронить её! — взорвался Звездокрыл. — Нельзя оставлять Солнышко вот так на берегу, как ненужную вещь!       Цунами послушалась, но держалась холодно, как если бы королева Глетчер дохнула в её сердце. Ореола не видела, чтобы слезы текли по её щекам, а в глазах тлел мстительный гнев. Вскоре она и вовсе отказалась от этой затеи: корабли уплыли, у Глина, как оказалось, было растяжение (приземлялись они очень жестко), Ореола же не могла ни на секунду оставить Звездокрыла, такого разбитого, будто не дракона — хрустальную вазу. Окажись он в бою, слепой и злой, что с ним станет? Его подстрелят, протаранят носом судна, потопят…       Ореола вырвалась из этой вязкой трясины и полетела дальше.       Она ненавидела Цунами. Ненавидела за то, что случилось потом — она, Звездокрыл и Глин страдали, но вместе, поддерживая друг друга, всегда находясь рядом. А Цунами просто нырнула в водяную пучину и исчезла. Она помнила их последнюю встречу. Миновало два месяца, морская все не появлялась, и Ореола прокручивала те мгновения с частотой, с которой несмысленыши машут слабенькими крыльями в своем первом полете. Небо заволокло свинцовыми, беременными тучами. Дождь полил, смачивая черную землю под когтями и мягкую, изумрудную траву. Под ними выло беспокойное море — её испуганные волны бились о выступы в утесе, потемневшая гладь злилась, будто хотела растерзать враждебную мглу. Ореола смотрела с беспокойством, Цунами — с равнодушием, вместо которого должно было быть благоговение.       — Как ты? — спросила радужная.       Цунами сгорбилась и ответила, даже не пытаясь перекричать бурю:       — Нормально.       Одно слово резонировало в сердце, как заточенный кинжал по стеклу. Нормально, говорит Цунами, пока на душе совсем не так. Ореола чувствовала это каждой чешуйкой и слышала малейшие колебании в голосе. Нормально, значит — все супер, Ореола, не беспокойся, Солнышко умерла, но мы переживем, Солнышко умерла, и я буду как чистокровная ледяная, холодная, непреступная, будто мне все равно. Ореола стиснула зубы, чтобы с языка не сорвались нежелательные слова.       — А теперь скажи правду.       — Правду? — ирония на лице Цунами была похожа на плевок. — Правда в том, что прошло достаточно времени. Солнышко умерла и похоронена в гробу из серебристого дерева, а её имя высечено на плитке черного камня. И пора смириться. Пиррия приняла нас. Мы должны принять её.       — И не обращать внимание на Звездокрыла? — бешенство заклокотало в животе, как пламя в жерле вулкана. — Он похудел, Цунами, похудел, он страшно похудел! У него голова, кажется, от пола не отлипает! А знаешь, что он говорит? Ни-че-го! Вещунья днями напролет читает ему древние свитки, и Звездокрыл не реагирует! Похоже, что он смирится когда-нибудь?       Мерзкая Цунами. Выскочка Цунами. Самая сильная, самая храбрая, самая полезная — у неё и мозги, и сила, и отвага на месте. Её прекрасная чешуя цветет всеми морскими цветами и блестит, как задница младенца. За Цунами бегают все самцы Морского королевства, любящая матушка души не чает в дочери, а младшие сестры в рот смотрят, будто зубы у Цунами из бриллиантов. И вот, сидит она, грустная-несчастная, не хочет показывать, но показывает — все хорошо, мне не больно!       Морская молчала.       — Он чахнет, — шипела Ореола. — А ты ушла, когда так нужна. Тебе плевать на Звездокрыла, да? Тебе плевать на Глина? Плевать на меня? Ох, да, разумеется. Ленивая радужная с пастью полной сарказма, это, конечно, не то же самое, что Звездокрыл и Глин. А Солнышко? Тебе на самом деле плевать на её смерть или ты лишь притворяешься?       — Нет, — Цунами повернулась к Ореоле. Небеса вздрогнули, рождая молнии, и ревущая вспышка прокатилась по берегу. Дождь играл на чешуе Цунами, делая её похожей на зеркало. И все равно голос почти не дрожал, только морда исказилась. — Нет! Просто я считаю, что нечего нам годами лить слезы. Нужно жить дальше! Нужно брать свое, пока не поздно, достичь успеха. Война кончилась, Ореола. Мы отсрочили смерть.       — Но не победили, — проронила радужная, и силы покинули её. — Хотя какое это имеет отношение к разговору, правда? Мы победили, да. Зачем считать, сколько погибло на той войне и во все предыдущие? Давайте жить дальше. Вставай, Звездокрыл, не хандри. Солнышко мертва, но ты-то жив, вот и радуйся. Скажи ему это. Скажи братьям Глина. Скажи сотням морских драконов, которых убили в Летнем Дворце. Скажи всем, кто умер…       Цунами поморщилась и, подойдя, обвила своим сильным хвостом её гибкую маленькую спину. Ореола поежилась — прикосновение Цунами напоминало удар током, нежный, желанный и отвратительный.       — Я люблю тебя, Ори, — прошептала она, заставив дрогнуть как от землетрясения все содержимое груди. — Ты же знаешь…       — Не знаю, — не обращая внимания на вопли сердца, радужная дракониха отстранилась от морской. Хотелось подольше ощущать её хвост на плече, её дыхание на лице. Но нет! Всем своим существом она понимала, что Цунами врет. Врет, чтобы успокоить. Будто Ореола — ничего не смыслящий в жизни истеричный ребёнок. — Я не знаю, любишь ли ты хоть кого-то из нас.       Цунами опустила глаза. Наверное, удар был под дых или ниже. Может, Ореола отрубила ей крылья? И, довольная собой, оскалилась:       — Но я знаю, что сейчас ты притворяешься. Что это «Я люблю тебя» ничего не значит. Кому бы это ни говорила.       — Возможно, — её голос напоминал заснеженную пустыню («Что?», — радужная опешила). Цунами взмахнула крылом, срывая с тела водопады дождя, и гром разнесся по небосводу. — Нет, наоборот. Ты права, Ореола. Ты как всегда права, потому что хочешь быть правой. Я притворяюсь. Мои слова о тебе ничего не значат, а слова о Солнышко циничны. Но правдивы.       — Как ты можешь? — ком застрял в горле, и слова произносились с трудом. Лапы дрожали. Хотелось упасть, свернувшись в клубочек, и не поднимать головы, пока горизонт не поглотит солнце. Ореола даже подумала — может, переборщила? Ляпнула лишнего и задела самые потаенные струнки души морской принцессы. Как это часто случалось с Ореолой. Но нет. В глазах ночь, в голосе лед. Боль, которую неумело прятала Цунами, попросту исчезла. — Как ты можешь быть такой холодной? После… после того…       Врезалась в землю, прокатилась по траве и, подняв плотные облака пыли, застыла. Невозможно было смириться с произошедшим. Цунами не бесчувственное чудовище, это и ежу понятно, но за что они заслужили такое отношение? Была ли это попытка отделить свою боль от остальных или нечто другое?       Она долго плакала, больше не в силах справляться с потоком омерзительных, грязных, полных крови мыслей. Вокруг неё шелестели прохладные тропики, дышала фруктово-цветочным ветром ночь и пело свою сонату молчание, и молчание это состояло из трех частей. На поверхности лежала гулкая тишина, возникшая от того, чего там не доставало — громких всхлипов, рычания, хоть чего-нибудь. Вторая тишина, всеобъемлющая, состояла из гробового молчания жизни, ибо спали еще птицы, лемуры и драконы. Третье принадлежало только Ореоле. Маленькому, сине-черному комочку чешуи. Ей принадлежал этот лес и третье молчание — тоже. Поэтому неудивительно, что было оно самым большим из трех: бездонное и безбрежное, словно конец осени.       А потом все молчание собралось воедино и разлетелось мелкими осколками, которые уже никогда не собрать. Всему виной была хрустнувшая ветка.       Ореола резко подняла голову. Её крылья вздыбились, точно надутые паруса, и дракониха приготовилась к бою — страдание и ненависть спрятались в темных уголках души, уступив место несгибаемому характеру и злобе. Но помимо отваги и готовности вступить в драку был еще страх, страх, который Ореола старалась побороть, не выпуская из виду движущуюся тень.       — Кто здесь? — голос прозвучал слишком сипло. Дракониха напряглась и заметила, как нечто движется, хрустя ломким хворостом под лапами. Вальяжно раскинутый на земле хвост, ядовитая змея, притаившаяся перед прыжком, утопал в мокрой после дождя листве. От каждого шага несло пряным запахом влажной растительности.       Ореола смахнула слезы. Ярость, точно кровь, окрасила её чешую. Она распахнула широкую клыкастую пасть и пылающий всеми оттенками оранжевого воротник. Так она должна была казаться внушительнее и опаснее, но неожиданного гостя это, кажется, нисколько не встревожило.       «Это просто обезьянка», — неожиданно поняла Ореола и стыдливо потупилась. Теперь, разглядев таинственную фигуру, стали видны коричневый мех, забавные круглые уши и тупая морда с карими, практическими черными глазками. Тихо застонала, упала на свое место и прикрыла глаза. Приступ зараженного страхом гнева отнял последние силы.       «Мои слова о тебе ничего не значат, а слова о Солнышко циничны, но правдивы»…       — Как же я тебя ненавижу, — промолвила Ореола и скрылась от враждебной ночи под крыльями цвета успокаивающей лазури. — Ненавижу.       Это была не обезьянка, а её ленивец по имени Пушистик. Он ткнул носом в щеку хозяйки, призывая убрать крылья, и Ореола повиновалась. Вздохнув с тяжелым облегчением, королева усадила его себе на спину и понесла домой. Она плакала всю дорогу, но никто этого не слышал — ни лес, ни Пушистик, ни она сама.

***

      В три часа ночи она проснулась от тихого скрипа, напоминающего стон Бархана, который умер по их с друзьями вине много месяцев назад. Ореола открыла глаза и огляделась в слишком уж плотной тьме. Стрельнула взглядом туда, сюда, приподняла голову, которую обдало холодным ветром, и сильнее закуталась в одеяло.       На секунду ей показалось, будто в комнате кто-то есть, но, разумеется, это был обман сознания, которым зачастую страдали параноики. Ореола не относила себя к ним, но под подушкой хранила кинжал и каждое утро тренировалась в меткости, чтобы, в случае чего, расплавить глаза противника на расстоянии. Ни о том, ни о другом её друзья и подданные не догадывались. Пусть считают, что королева Ореола из Радужного королевства — нормальная. Поэтому ничего удивительного в том, что Ореола выхватила кинжал и швырнула его в воображаемую голову, не было. Лезвие вонзилось в стену, разбудив спящего на подоконнике Пушистика. Серый комочек сонно похлопал глазами, спросив: «Брпллл?», и уронил голову обратно.       Пусто. Никого не было. Ожог и Огонь не вернулись из небытия, Пурпур не восстала из гор пепла, чтобы под покровом ночи разобраться со своей обидчицей. Даже мертвой Солнышко, которую Ореола видела первые несколько дней после похорон, не пришла. И… это было хуже всего. Здесь была только Ореола, и её окружало необъяснимое чувство паники, и никто — ни монстр, ни друг, не прятался под кроватью.       Справившись с четким убеждением, что вылезать из-под одеяла не стоит, дракониха вытащила кинжал и покрутила в лапах. Металл холодил пальцы, а заточенное лезвие оставило крохотную белую отметину, не более. Это было оружие из обычной стали, которой дракона не убьёшь, что уж говорить о духах. Просто нож. Бесполезный нож.       Сердце, как назло, застучало сильнее, разнося по телу волны бледно-зелёного страха. Можно и ядом плюнуть, но зачем? Никого нет, а то, что происходит со мной — слабенькая паническая атака.       — Вряд ли я уже усну, — заговорила Ореола с Пушистиком. — И буду завтра сонной, как ты обычно. Чем же мне заняться?       — Мрррр…       — Да, ты прав, — она ухмыльнулась, хотя Пушистик ничего не ответил, но сама для себя давно все решила. И села за письмо, которое, по правде сказать, давно писала, и все время обрызгивала ядом. Но в тот раз собралась, села, откупорила пузырёк с чернилами и окунула в него коготь. И снова застыла, будто её принуждали писать на собственную чешуе, и не чернилами, а кровью, которая будет вытекать из порезов.       «Я не могу писать, — сказала Ореола голосу в своей голове. Голос ответил, что может. Голос заявил, что психологического барьера больше нет. — Я боюсь писать».       И правда, если бы не боялась — не плескалась бы ядом после. А так, сколько уже убито листов? Сколько истрачено чернил? Страшно подумать, сколько раз Ореола начинала «Дорогая Цунами!», сколько раз (но точно меньше) доходила до середины, где таки объясняла причину, по которой пишет? И ни одно не закончено. Ореола подумала об этом своим сонным, только вернувшим способность здраво соображать, мозгом, и пришла к неутешительному выводу: голос прав, и писать ты можешь, а вот в чем ты права — что писать боишься до дрожи в поджилках.       Пушистик устроился между рогами Ореолы и, приговаривая, прислонился тёплой щекой ко лбу любимой хозяйки. Ореола почесала его мокренький носик и почувствовала, как ленивец передаёт ей энергию. Будто у ленивцев существуют такие же глупые страхи, как у драконов — написать бывшей, к примеру. Бывшей, которую ненавидишь, бывшей, встреч с которой не хочешь, но ищешь.       Однажды Ореола стала свидетелем несчастных поэтических потугов Звездокрыла, чей величайший (по его же словам) опус в тридцать страниц стихотворного текста начинался около года. Он сперва изучил Солнышко от и до, а потом сравнил с остальными драконятами. Первый же свиток был испорчен ровными линиями, которыми Звездокрыл зачеркивал начальное предложение. Сейчас трудно вспомнить, что успел написать маленький ночной, прежде чем за расточительством ценной бумаги его застала Кретчет.       — Теперь я понимаю тебя, — фыркнула Ореола. — Начать трудно, а когда начинаешь — трудно продолжить. Итак, барьера нет. Я могу. Мне страшно, но я могу. Верно, Пушистик?       Ленивец заурчал, и королева взялась за работу. Она собиралась обойтись одним листом в предложений десять, чтобы Цунами, если письмо все же дойдёт, не тешила себя тупыми надеждами (если вообще надеялась). И начать Ореола решила нестандартно для писем: жирными, кривыми буквами, без приветствий и искусственных комплиментов.       Дописав, Ореола облила письмо ядом и со сплавом удовлетворения и горечи смотрела, как умирает оно под черными брызгами.       — Нет, малыш, я бы все равно это не отправила. Да и куда?       Пушистик потерся тонким серебристым хвостом о её щеку. Ореола вспомнила, что таким же движением Глин стер остатки добычи с щеки Солнышко: маленькая, милая сцена, которая отпечаталась в памяти, точно след на песке. Слезы защипали глаза, и Ореола в бешенстве швырнула склянки с чернилами и стопки бумаг со стола. Ярость снова затопила её.       «Мы должны были защитить Солнышко, — говорила себе Ореола. — Мы были должны, потому что всегда, всю свою жизнь, защищали друг друга: Цунами Звездокрыла, Глин меня, Звездокрыл Солнышко и наоборот. Она не давала меня в обиду, когда Кретчет опять бранилась о том, что в радужном яйце оказалась радужная. Цунами же не давала в обиду её, потому что была сильнее и храбрее. А Глин? Он наш хранитель. Он вставал горой за каждого».       Но разве в её смерти виновна Цунами? Нет. Ореоле хочется так думать, потому что хочется найти более весомый повод для обиды. Но правда в том, что Цунами бросила свою семью, когда они так нуждались в сильном плече и огненном характере. Она сказала чистые слова истины, что нужно двигаться вперед. И Ореола была с ней не согласна, ведь двигаться вперед — значит, бросить Звездокрыла наедине с его болью и память о Солнышко, чей труп приходил каждому в кошмарах.       Путаясь в собственных мыслях, дракониха легла обратно в цветочное ложе и мерно задышала сладких запахом смятых лепестков. Цунами, Цунами, Цунами… в этом имени была злость, которая со временем переросла в чистую ненависть. Ореола убеждала себя и окружающих, что нелюбовь к бывшей спутницей вызвана её предательством. Но… Ореола не хотела задумываться об этом, несмотря на частость таких вот озарений: может, это и не предательство? Цунами была не в себе. Она лично вытащила Солнышко из воды. Она впервые столкнулась со смертью родного для себя дракона. Может, Ореола не догадывалась, как важна взбалмошной морской миролюбивая, добрая, а главное, разумная песчаная? О нет, до определённого момента никто, кроме Звездокрыла, не воспринимал Солнышко всерьез. Она была для них младшей сестренкой, которой не стоит доверять секреты и показывать мир таким, каков он есть. Так что же?       Что тогда произошло? — внезапная мысль, проникшая в подкорки мозга, как стая муравьев. Тогда, в тот момент, когда Солнышко, извергая потоки крови, упала в море, что щелкнуло в голове Цунами, и, когда Звездокрыл, Глин и Ореола обрушились на железный флот огненно-ядовитой бурей, что случилось с ней на глубине? Страшное, подумала она. Нечто ужасное могло заставить Цунами так повести себя в будущем. Будто она чувствовала вину за случившееся.       «Могла спасти. И не спасла», — Ореола прижала лапу ко рту, чтобы не взвизгнуть, и зажмурила глаза. Это просто догадка. Но если верная… как после этого смотреть Цунами в глаза?       «А ты все равно не посмотришь, ибо не желаешь видеть».       Или желаешь? Чтобы поговорить, объяснить ситуацию. Попросить прощения или дождаться от любимой.       — Как же я тебя ненавижу, — промолвила Ореола и зажмурилась. — Хоть бы ты сдохла где-то вдалеке, в песках пустыни, без воды и еды. Хоть бы ты оказалась жива, чтобы мы снова встретились. Ну пожалуйста…       — Брррпл?       — Спи, комок шерсти, — дракониха поерзала на месте. Мышцы были напряжены до предела, голова раскалывалась. Снова и снова безмозглая ленивая радужная видела, как появлялся и исчезал призрак окровавленного золотистого тельца. Раскрытые в ужасе глаза, кровь, которая продолжала течь изо рта, и распластавшиеся по берегу красивые крылышки. Ореола перевернулась, отгоняя морок, и всмотрелась в увитую тенями густую листву. На смену Солнышко пришел Глин: широкоплечий большой дракон, прижимающий к себе кричащего Звездокрыла. На его морде блестели дорожки слез, пасть, широко раскрытая, жадно хватала воздух. Столько черной ненависти и боли она никогда не видела в его всегда по-доброму сощуренных глазах цвета ореха.       А потом появилась Цунами, и Ореола провалилась в неспокойный сон.       «Солнце увяло, как старый мак, и наступил закат».