Морской фрукт

      — Эй, синька! — улыбнулся дракон и вышел полностью. Он был воистину огромен и, стоило признать, привлекателен. Его белые рога подернуло алым, карие глаза засверкали, отражая умирающий свет. Последним выглянул шип, которым заканчивался хвост. — Что делаешь?       — Я просила меня так не называть, — сперва сказала Цунами, а спустя секунды молчания ответила: — Вот, любуюсь видом и вспоминаю прежнюю жизнь.       — Ааа, — Мустанг понятливо кивнул. — Когда жила под горой и плавала в пресной воде?       — Да-да, — Цунами повернулась к песчаному, приглашая его присесть рядом.       — Но спустя какое-то время оказалась во дворце королевы Коралл, выяснила, кто разбивает яйца с маленькими принцессами и, кажется, восстановила репутацию сына Ласта, Шквала.       — Угу, — теперь зубы принцессы сверкали из-под губ. — Не без помощи друзей…       — Стала убийцей… умерла, чтобы вернуться сильнее прежнего…       — А это ты откуда взял? — фыркнула Цунами.       — Всякое рассказывают. Особенно в Мечте, где истории о драконятах судьбы, которые спасли Пиррию от неминуемой гибели, расходятся как горячие пирожки. Кто-то вот мне рассказывал, будто Звездокрыл стал отличным бойцом, несмотря на слепоту…       — Звучит очень правдоподобно. Аж сама поверила.       Мустанг почесал свою пышную огненную гриву, а потом задал вопрос с подковыркой:       — Так ты не стала сильнее после воскрешения?       — Я вообще не воскресала, — ответила Цунами.       — А убивала?       — Нет, — соврала она и поднялась на лапы. — Слушай, до Мечты пара часов полета. Давай быстро сгоняем, выпьем и продолжим разговор?       Глаза Мустанга алчно загорелись. Она знала на какие места нажимать, чтобы здоровяк-песчаный выполнял её просьбы. Он любил выпить, особенно настойки из кактусовых цветов пятидесятилетней выдержки, которую Цунами в шутку называла «Адским пойло». Мустанг любил одно конкретное местечко, которое стояло посреди пустыни еще до образования города. Туда его водил отец. Он напивался, приставал к драконихам и пел. В общем, любовь к пьяному пению передалась и Мустангу — то немногое, что ему нравилось в отце. «Дерьма кусок» и «Ублюдок Мракокрада и помойной крысы», вот как он его называл в те редкие моменты, когда Цунами удавалось достучаться до Мустанга.       — Отличная идея, синька.       — Тогда погнали, скорпионья задница.       Полет сквозь облака, красные, будто испаренная кровь, каждый раз казался чем-то ненормально прекрасным, невообразимым. Как впервые окунуться в материнские объятия или ощутить бешеный ритм сердца при мысли об объекте воздыхания. Цунами улыбалась и ловила крыльями потоки холодного ветра, и струи скорого дождя тяжелым, душным воздухом обдали её лицо. Когда попалось ледяное течение, дракониха раскрыла рот, боясь не надышаться.       Она снова чувствовала себя драконом, вольным летать где захочет. И теплый морской бриз вдруг сменился холодным ветром, а запах соли — свежим, как река.

***

      — Ты… — уже изрядно пьяный Мустанг прищурился, снова почесал гриву, и выкрикнул: — Возглавила радужных в кровавом сражении против ночных! Да, вспомнил!       Цунами облокотилась о стену и, устроившись на мягких подушках, вдохнула запах ночи и алкоголя.       — Нет, я их готовила к возможному сражению, которого, к счастью, не произошло, — она натянуто улыбнулась. — Однако, если ты встретишь ночного и скажешь, что с моей помощью радужные их разбили, боюсь, в следующий раз мы встретимся на виселице.       Поморщилась, отпила «Адского пойла», которое пламенной рекой растеклось в груди, и выдохнула спокойно.       — Ну, что ты еще запомнил из рассказов простых доходяг? — икнула Цунами, поигрывая кончиком языка. — Давай, здоровяк, я верю в тебя!       — Говорят, ну, только говорят, — Мустанг снова отпил. — Паладин покойной Пурпур — без царства ей небесного и прочего, — спасла всех!       — Отчасти.       — Мы были близки к зомби-катастрофе.       — Бред.       — А ты, опять же, так только говорят, — он улыбнулся. — Испытывала к королеве Ореоле романтические чувства.       Цунами застыла с глупой улыбочкой на лице. Она прикоснулась губами к кружке, но вовремя подступившая тошнота заставила её отставить пойло, пока рассудок не потонул в пьяном угаре. Цунами ненавидела все это — трактиры, бары, клубы, где раздавали алкоголь, потому что за последние шесть месяцев тянуло выпить и забыться. И вот, сорвалась. Месяц знакомства с Мустангов, крутым, в общем-то, парнем, но страшным алкоголиком, и вот, пожалуйста.       «Как ты можешь?».       — Хочешь, я расскажу секрет? — Цунами приблизилась к Мустангу почти вплотную. Он тупо уставился в её глубокие зеленые глаза и кивнул, подставив ухо. — Учти, я никому еще такого не рассказывала и надеюсь, никто не узнает.       — Я могила.       — Тогда слушай… — и её шепот утонул в шуме окружающего мира.       Мустанг нахмурился и отныне смотрел на Цунами по-другому, словно она бомба замедленного действия. Откашлялся, харкнул в салфетку и, вытерев рот, устроился поудобнее.       — Ну, шикарно. Я теперь к тебе никогда нормально относиться не смогу.       — И поделом, — дракониха не чувствовала, что облегчила душу. Скорее наоборот, сделала только хуже и открыла дверь в самые глухие и темные коридоры необъятной души. — Вот не говорил бы про Ореолу — не знал бы.       — Значит, вы все-таки к друг другу испытывали далеко не дружеский интерес? — Мустанг оскалился — пара его выбитых зубов были заменены на золотые, на нижней губе белый шрамик, а под носом пятно от напитка. — Не, синька, я в тебе не сомневался. Ты сильная, уверенная в себе. Таким, как ты, мужик не нужен. Таким, как ты, нужна красотка с острым, как коготь, языком.       — У Ореолы язык острее любых когтей, — Цунами тоже улыбнулась, но так грустно, что сердце пьяного дракона невольно да дрогнуло. В этом еще молодом лице уже таилась старость. Мустанг верил её историям и понимал, почему она смотрит, как старуха, почему улыбается, как покойница. Это лицо дракона, пережившего отвратительно много боли. — А её взгляд… почти орлиный.       — Она смотрела на тебя как на добычу или как на наглого орла, который залетел на её территорию?       — Как на льва, которому она бы с удовольствием выцарапала глаза. Но посмотрите на его шикарную гриву! Посмотрите на золотистую шкуру! — Цунами вдруг дернула Мустанга за густую шерсть на шее и хрипло рассмеялась. — На тебя также никто не посмотрит, будь ты трижды похож на этих великолепных кошек. Только она.       Потом дракониха лениво махнула лапой.       — Плевать. Так ты хочешь подробнее услышать про Ореолу?       Мустанг утвердительно кивнул, и уголки её губ полезли вниз. От былого добродушия, вызванного изрядной дозой сока кактусовых цветов, не осталось и следа. Мустанг снова вгляделся в лицо молодой и старой Цунами, надеясь обнаружить что-то еще. Что-то более ценное, чем вынесенные страдания. И он нашел. Она сама показала. Раскрытая нараспашку нежность, с которой Цунами думала о радужной королеве. Будто Ореола стояла у него за спиной и подзывала: «Эй, рыбоголовая, идем спасать Пиррию?».       Цунами прикрыла глаза, вспоминая. Её многоцветная, как у попугая, чешуя. Чешуя, сверкающая как тысячи драгоценных камней. Глаза цвета листвы, ядовитая во всех смыслах этого слова улыбка. Мягкие на ощупь губы, от которых всегда пахнет фруктами. И пускай её сердце навечно отдано другому миру, где Ореола стала собой. Снаружи пестрые тропики, внутри, глубже, чем ядро планеты — дикий север. Но Ореола все еще была не ленивой, однако сонной радужной со змеиными клыками и взглядом волка.       — Ну?       — Подожди, я думаю. Ты вот пробовал описать любимую дракониху, чтобы она была в точности такой же, какой ты её видишь? Нет? Вот и молчи. Хм… ну, давай так. Я буду рассказывать тебе истории о ней, а ты слушай внимательно, запоминай, — с этими словами Цунами, переворошив свою память, как патологоанатом труп, начала говорить.       Мустанг заинтригованно кивал и впитывал каждое слово подруги. Он, песчаный с безумным прошлым, любил слушать о безумном прошлом других. Никогда не перебивал, задавал самые тупые вопросы, преследуя за этим две цели — узнать, правдивы ли слухи, и вынудить рассказчика говорить подробней. И сейчас Мустанг с наслаждением слушал нескладный пьяный рассказ Цунами.       — То есть, как это? — с напускным недоумением спросил он. — Притворилась ледяной и внедрилась в стан врага?       — Да. В этом вся Ори, — и опять эта нежность, опять обнаженная, не прикрытия ничем нежность, от вида которой становилось также неловко, как если бы он оказался на чужих похоронах. Ори. Цунами называла Ореолу Ори, и именно этот факт ненадолго нацепил на Мустанга шкуру Цунами. Ход её мыслей, её душу, поместил её сердце в его грудь. Смесь болезненной любви, подобной горячему шоколаду, и яростной морской стихии жила в Цунами годами и расцветала с каждой новой ссорой и медленным, но искренним примирением. — Она не просто плюнула на воришек, когда их корабли выплыли из залива и расстреляли Солнышко. Она будто наелась нефти и теперь исторгла содержимое желудка потоком густой тьмы.       — А до войны что было? — спросил песчаный.       — До этого мы были просто драконятами судьбы из несуществующего пророчества. И Ори было труднее всех, так как она единственная знала, что не принадлежит ему. Ведь она не была крыльями небесными, которые должны кому-то принести жар. Она была радужными крыльями с жаром в стократ смертоноснее, чем у всех небесных, песчаных и ночных вместе взятыми! — с пылом добавила Цунами. — Ха!       — Эй, ты! Да, ты, ледяной, — крикнул Мустанг. — Тащи еще! Ночь, видать, будет долгой.       И оба были к ней готовы.       Цунами могла бы уложиться в три дня и потихоньку рассказывать Мустангу всю историю великого пути, но тогда бы ускользало самое важное. Все это затевалось не ради самовосхваления, а самки, описать которую Цунами могла, лишь косвенно касаясь их связи.       — Знаешь, — теперь она пила обычный нектар, смачивая высохшие жабры. — Когда мы сбежали из пещеры, я думала: «Теперь я узнаю, кто мои родители. Вдруг они король и королева? Тогда я принцесса. А раз я принцесса, то могу убить мать и стать королевой. Это также значит, что я выберу короля и у нас будет много маленьких чудищ, которые в будущем завоюют континент». Шутка, захватывать Пиррию я бы не стала. А вот про короля серьезно. Я вообще не хотела бросать друзей, но так… кхм, хотелось чего-то новенького. А что есть помимо дружбы?       — Любовь.       — Я еще не узнала войны, но знала заточение, унижение и запах паленного металла, — дракониха потерла шею, будто вспомнила связанный с ней неприятный случай. — Знала когти взрослого дракона на шкуре и постоянные крики: «Эй, тупая ящерица, подъем! Сегодня останешься без завтрака!». Поэтому отношения у меня были лишь двух видов — легкая влюбленность в Глина и Звездокрыла да дружба с ними же и Ореолой с Солнышком. Только так я могла получить внимание к себе. Только так почувствовать себя… нужной. А так как, по мнению Кретчет и сотен поэм ночных, которыми зачитывался Звездокрыл, любовь есть только между самцом и самкой, я не представляла альтернативы.       — А тут вон как получилось!       — Да. Вон как получилось… Все мои мысли об Ореоле, мои сны посвящены ей, тайные желания наполнены Ореолой… — синяя дракониха положила голову на лапы и прикрыла глаза, не то сдерживая слезы, не то блаженно жмурясь. — Этой… саркастичной, мерзкой сволочью. Вот кто она такая. Ей главное — перечить кому-нибудь. Делать все самой. И бросать вызов каждому встречному.       «Прямо как я».       — И все-таки я её люблю. С тех пор… с тех пор как она стала королевой и сверкала золотом и серебром. И её глаза — эти великолепные глаза! — на секунду остановились на мне, как бы говоря: «Да-да, рыбоголовая, я теперь королева, а ты нет». Я подумала… что я подумала?.. Ах да: «Как я ненавижу эту раскрашенную крысу, но о-небеса-вы-посмотрите-как-её-мордочка-расплывается-от-счастья!». А когда я лежала в луже собственной крови и держала в лапах малышку Кайру, думала: «Надеюсь, Ореола будет плакать, если я умру. А если не будет… уйду, зная, что кто-то, кого я годами защищала несмотря на все обиды, мечтал о моей смерти». Ах, времена-то были, Мустанг, времена…       — Уууу, — пропел песчаный и отхлебнул из седьмого стакана. — Тебя понесло.       Цунами громко рассмеялась, и вместе с весельем из глаз брызнули слезы. Она постаралась улыбнуться, но вышел оскал жутковатых острых зубов. Послышался сдавленный всхлип. Мустанг отвернулся. Он чувствовал себя неуютно, не зная, чем вызвана резкая перемена в настроении собутыльницы.       — Ох… пожалуй, пока достаточно, — сказала Цунами. — Поищем-ка гостиницу, завалимся спать, а утром здесь же встретимся, и я продолжу рассказ. Хочешь?       — Был бы не против, — пьяное веселье волной смыла чужая грусть. Мустанг не только не знал, что говорить в таких случаях, но и не понимал, как можно с равнодушием относиться к подобным сценам. Он посмотрел, как Цунами ловким движением вытирает морду, сморкается в лапу, дышит душным, алкогольным духом. — Ммм, тебе помочь дойти?       — Ты выпил больше. Теперь моя очередь тебя нести, — фыркнула морская. На её недавно заплаканной морде больше не было следов печали, только сухая решимость. Это была та Цунами, которую Мустанг знал. — Давай, поднимайся. Вот так, на мое крыло… ну ты и тяжелый!       «Как ты можешь?.. — голос Ореолы донесся из морской пучины сознания. Дракониха вздрогнула, а потом сильно, размашисто заработала конечностями. Будто убегая от обвинительных ноток в интонациях радужной королевы. — Как ты можешь быть такой холодной? После… после того…».       Она сбежала в столь же мерзкое воспоминание, но в котором могла бы забыться. Оно называлось: «Хруст шеи». Цунами возвращалась к нему достаточно часто, словно оно могло придать сил в самые сложные периоды жизни. Цунами смотрела на себя: исцарапанную, покусанную, однако стойкую. И жестокую. Она видела Цунами, которая не умела проигрывать, и убила больного безумца, чтобы смех, вызванный удачной шуткой Пурпур, стих. Из смерти отца Цунами доставала мужество, чтобы смотреть правде в глаза, и ненависть — к себе и другим. Ко всем.       Какая же ты все-таки мерзкая, Цунами.