Морской фрукт

      Коралл, не долго думая, скорчилась и отвернулась. От этого движения так несло театральщиной, что Цунами стало мерзко смотреть на мать.       «Что ж, — мигнула она. — Ты права, это приватный разговор».       Оглядев Кайру и Анемону, брыкающуюся, как бешеная собака, королева оглушительно громко щелкнула хвостом, и в ту же минуту в зал пришли несколько воинов во главе с жирным стариком. Цунами не успела ничего сказать, как Коралл отдала поводок дракону, произнесла, обращаясь к Анемоне:       «Ты же не будешь использовать свой дар против соплеменников, да?».       Бело-розовая малышка уныло ответила:       «Да, мама».       Вот и все. Теплота пропала из взгляда Коралл, движения, скромные и немного ленивые, сделались резкими. Стоило драконам уйти, как королева обернулась к Цунами — нос к носу, так что она могла на языке ощутить вкус только убитых креветок, которые мать съела на завтрак. Некая часть Цунами вопила вобрать шею в плечи, заставляло тело трястись, но, совладав с собой, дракониха не дала показать страх. Она упрямо вцепилась в Коралл взглядом.       «Ты имеешь что-то против?».       «Разумеется, — Цунами ощетинилась, обнажив остатки зубов. — Шквал все рассказал, и, поверь, мы оба не хотим никакой свадьбы».       «У него, как и у тебя, нет иного выхода, — эти слова Коралл могла бы выплюнуть. Бледно-голубые глаза насмешливо поблескивали, и в то же время на морде застыла маска напущенной грусти. — Ты молода и почти не жила с нами, чтобы понимать, как выбор правильной партии влияет на общественное мнение. Нам нужны наследницы, и чем больше, тем лучше».       Секунду Цунами думала, как лучше вырвать материнский язык, а потом вдруг осела. Нечто важное ускользало от её внимания — маленькое, незаметное, но такое простое. Цунами забегала глазами по огромному залу. Может, ловушка? Коралл хочет запереть её здесь и выдать замуж за Шквала, такого же пленника, как…       Осознание, как огненный выдох, выжгло в её сердце рану посерьезнее и в то же время даровало слабую надежду. Неустанно работающие мозги уцепились за Шквала, как за свет маяка, ибо в нем все дело. Коралл считает Шквала предателем, кровь от крови отца, который когда-то выкрал яйцо из королевской кладки. Зачем Коралл выдавать дочь за сына вора? Цунами разбрасывала тысячи ответов, разрывала их в клочья, невидяще глядя на мать. Зачем, зачем, зачем?..       «Дошло все-таки? — хмыкнула королева. — Но не понимаешь. Конечно же не понимаешь!».       Цунами с ужасом разглядела на лице Коралл истинную боль — не было больше тех переигрываний, только правда.       «Я давно хотела отдать тебя достойному дракону, но все аристократические семьи отказывались выставлять своих сыновей тебе на усмотрение. Никто не желал, чтобы их связывала, пусть и с королевской кровью, оборванка из ложного пророчества», — полосы на её брюхе и перепончатых лапах слабо светились, и принцесса не сразу увидела, что она говорит.       «Тогда ты просто могла не выдавать меня ни за кого! — Цунами раскрыла рот, готовая выкрикнуть эти слова, но вода все поглотила — вопль и его смысл. — Зачем весь этот цирк?».       «Через несколько лет Кайра будет достойна престола и готова к свадьбе, да та же Анемона, раз уж на то пошло, практически готова — год-два и все, — тем более, в ней сила дракомантии», — едва не сказала она и поняла, как эгоистично и жестоко звучат не произнесенные мысли.       «Но тебе нужен муж — даже если это Шквал, — нужны драконята и…».       «Мне никто не нужен! — яростно блеснула она узором на крыльях. — Никто! Мама! Услышь меня! Мы со Шквалом давно просто друзья, и он совсем не против. Не стоит изворачиваться, идти на такие уступки просто для того, чтобы я познала вещи, которые тебе кажутся важными!».       «Прям уж никто? — Коралл снисходительно наклонила угловатую голову к плечу. — Никто-никто?».       Она смеется над тобой, Цунами. Она загоняет тебя в угол, как умеют лишь мамы. Её обломанные когти заскрипели по полу, жабры, выплевывающие воду, наполнились пузырьками.       «Нет, — упрямо заявила Цунами. — Есть кое-кто, нужный мне. Но тебе это не понравится».       «И тогда не нравилось».       Темно-синяя дракониха взметнула опадающую крошку маленькими вихрями. Сильные крылья взбаламутили воду, полосы на их внутренней стороне пропели:       «За мной».       Зло буравя мать взглядом, дочь поплыла за ней, вверх, в морские ульи. Она плыла за ней, потому что ребенок не мог не плыть за родителем. Вокруг них маячили сотни драконов: зеленых, розоватых, голубых, и их очи, варьирующиеся от глубокого синего до серо-зеленого, обязательно провожали членов королевской семьи. Там, на самому верху, колыхался рудый свет заката. Море будто пылало, прожигая затосковавшую по чистому, ясному небу душу.       Ты уродина. Оборванка. И никто тебя замуж не возьмет. Плевать? Плевать! Или нет?       «Мне никогда не нравилось твое увлечение этой…», — начала Коралл, когда они покинули скопления подводных коридоров.       «Ореолой?», — подсказала Цунами.       Королева поморщилась, как от пощечины.       «Так у этой ленивой радужной есть имя?».       «Да. И она не ленивая. Она — королева дождевых лесов».       Презрительный смешок пузырями вышел из разинутой пасти.       «Королева! Твоя Ореола понятия не имеет, каково быть настоящей королевой. Я видела её, когда ты со своими друзьями пожаловала в гости: разноцветная, как все её собратья, красивенькая, а внутри — ничего. Только и может угрожать ядом, ворчать по любому поводу и дрыхнуть без задних лап».       Цунами плотно сжала челюсти, чтобы не впиться в жабры Коралл.       «Ты её просто не знаешь, — думала она, снедаемая раздражением. — Ты не знаешь даже меня».       «А когда ты заявилась ко мне в следующий раз, но теперь с требованием — какой вздор! — одобрить такой брак, я подумала, не отречься ли от тебя? Я быстро отмела эту мысль. Ужас! Не признавать родную дочь! Но ты… ты ведь серьезно вознамерилась сделать это. Опозорить все Морское королевство и драконов, что правят им», — продолжала Коралл.       «Пиррия свободна от предрассудков. Так мне однажды сказал один ледяной в Мечте, — сказала Цунами. — У них несколько раз за историю стояли во главе государства супружеские пары драконих, и, представь себе, ничего не рухнуло. Но я не просила власти, не просила, чтобы кто-то, как ты выразилась, одобрил этот брак. Я тогда просила о совсем немногом — просто дать мне сделать предложение Ореоле и жить с ней в Радужном королевстве. О бастардах тебе бы беспокоиться не пришлось, никаких полурадужных-полуморских, претендующих на оба трона, никаких войн, ничего. Все в плюсе».       Мать бросила на неё испепеляющий взгляд.       «Ты не поняла ничего из того, что я сказала. Может, мне и претит связь между двумя самками, да к тому же разных видов, но не это главное. Честь твоей семьи — вот это важно!».       «Честь? — сверкнула полосами на шее принцесса. — Разве кому-то будет дело до какой-то там Цунами, не наследницы престола, не приближенной великой королевы Коралл, возможно, и вовсе не дочери? Не смеши меня. Не усложняй себе жизнь».       «Представь, что Анемона убила своей магией сотни драконов, как некогда Альбатрос».       Дракониха, и без того плывшая медленно, остановилась. Коралл развернулась к ней — жабры трепещут, пылая от гнева, глаза сверкают так ярко, что, кажется, гипнотически вертятся в глазницах. Этими мощными клыкастыми челюстями Коралл могла бы проломить хребет костлявой оборванки, в которую превратилась её дочь. Этими лапами она могла бы скрутить ей голову, узнай, кто повинен в смерти Жабра.       «Она жестоко расправилась с драконами, которые ничего ей не сделали, но косо смотрят на тебя, потому что в тебе её кровь. Эта кровь течет и во мне, и в Кайре, и будет течь в наших наследниках, — говорила мама. — И те, кто смотрит, думают — эти драконихи способны на все. На все ужасное, конечно».       «Но…».       «Что — но? Что — но, Цунами? Так устроена жизнь, пора это принять. Желая Ореолу, ты кидаешь тень на наш род. Будешь ли ты его частью или нет, общественность никогда не забудет, из чьего яйца ты вылупилась. А теперь жди здесь. Я позову Акулу, чтобы он проводил тебя к целителям».       «Мне нужна Анемона», — только и сказала дракониха и сразу пожалела.       «Ах, вот оно что? Дракомантия, — кивнула Коралл. — Милая моя, ты не хуже меня знаешь, как она работает».       «Я просто хотела спросить, не заставлять».       «Зная, что она не откажет».       Цунами чувствовала себя отвратительно. Коралл одолела её в словесном поединке, продемонстрировав до этого дремавшую мудрость, которой так не хватало ей самой. Она, её мать, всего лишь сказала правду, а эти слова ощущались кинжалами под чешуей и язвами в желудке. Коралл уплывала, радостно махая хвостом, потому что знала — она победила.

***

      Стояла ветряная, дождливая погода. Трещали ветви, с листьев толстых пальм рушились ручья воды, а в небе сверкали белые молнии. Никому не хотелось сидеть на берегу в такую погоду, и только принцесса, утопая в грязных лужах, лежала на землях бывшего Островного дворца. Иногда, поднимая глаза, можно было увидеть бледный силуэт луны в гуще туч, и это вселяло в Цунами веру, что все когда-нибудь станет хорошо.       Взорвалась яркая вспышка, поранившая шкуру небосвода, и в этом громе послышался голос Анемоны:       — Мама все рассказала.       — Подробно, — поддакнул Мустанг. — Я все слышал.       Цунами повернула к ним голову. То, что взрослый песчаный и крохотная морская стояли бок о бок и странно смотрели на неё, не вызывало никаких вопросов. Все казалось слишком естественным.       — Нэушо? О умаеэ? Шоо я пооу сфоу сему? О я рао салась? А я и не салась. Просо… гуу. Но эо скоо по… пйот, вы ше снаете.       — Знаем, — сестренка пристроилась под широким теплым крылом, и дракониха невольно вздрогнула от прилива нежности. Мустанг устроился с другого бока и, что еще сильнее удивило, положил голову ей на спину. — Я знаю, что мама всегда выигрывает споры, потому что она старше. Я знаю, что ты никогда не сдаешь так просто.       — Но также ты должна знать, что твоя сногсшибательная сестрица в последнее время часто поддается философским рассуждениям, — сказал песчаный и улыбнулся.       — А если оа прааа? — спросила Цунами, дотронувшись мысленно до той ужасающей, сочащейся гноем раны, которую нанесла ей Коралл. Долг перед семьей. Позор для тех, кто её любит… — Еи я эгоиска и умаю токо о себе?       — Мама такая же, не забыла? — хмыкнула Анемона. — Она всегда думала только о себе. Когда тот бедный морской истекал кровью — помнишь? — она продолжала его допрашивать и единственное, что тревожило нашу мать, как бы умирающий не испачкал пол. Она тратит полдня, чтобы выбрать украшения, которые снимет уже через двадцать минут. Она ни в грош не ставит своего нового советника, Голотурия, хотя он как только перед ней не скачет!       Цунами молчала.       — Все мы не идеальны, — перевел на драконий Мустанг. — И да, мы с ней уже поговорили на эту тему. И Шквала позвали.       — Уо.       — Что?       — Хруто, — с трудом выговорила она.       Вокруг коричнево-серого неба клубилась тьма, в которой ревела гроза. Тучи растекались чернотой над пушистой желто-зеленой полосой островов, рожая сильный ливень, от которого море распространялось до запрятанных в глуби лесов и забрызгивало собой сухие поляны. Возможно, к концу дня и этот остров превратится в болото, как на территории Земляного королевства.       — Однако сомневаюсь, что мама стала бы запирать тебя во дворце, — продолжила Анемона. — Нет, она способна на это — в конце-концов, меня и Кайру она держит на сбруйке…       — А как ты тогда оказалась здесь? — удивился Мустанг.       — Даже не знаю, — в точности, как королева Коралл, драконенок актерски закатила глаза. — Наверное, я дракомант и умею делать разные магические штуки.       — Не таать душу, — шепеляво сказала Цунами. — Душа вашнее.       — Когда ты стала такой занудой? — фыркнула сестра.       — Давно уже, — ответил за нее песчаный. — И, к слову, не занудой, а скорее… такое слово вообще есть?       — Какое?       — Ну… даже не знаю… дракон, который много думает о грустном, грустно вздыхает… и прочее… о, сопля!       — Нет, меланхолик, — покачала головой Анемона. — Цунами стала меланхоликом.       — Ушасно, — фыркнула все слышавшая морская и перевернулась на другой бок. При малейшем движении лапы её ныли, а крылья — мерзко хрустели. Она морщилась, скрипела обломками зубов, стараясь подобрать правильную позу. Живот, комок сплошных нервов, раскалился от голода. — Так шо? Поему она не санет меня саать пот замок?       — Потому что знает, что ты упрямая, как осел, — просто ответила принцесса. Она распласталась на мокром песке и сладко застонала, встряхивая лапки. — Она не сможет заставить тебя остаться в Морском королевстве. Ты сбежишь. В любом случае. Мама, может, и не самая приятная личность, но далеко не тупая.       Так они и заснули. Цунами снилось, что она, хрупкий прутик, несется в бурном потоке переживаний и не может ни за что зацепиться. Ни за торчащие из торфа древесные корни, ни за скользкие округлые камни на дне. Она неслась все дальше и дальше от Пиррии, и в ушах звучал незнакомый голос: «Просыпайся, Цунами. Ты должна проснуться и идти дальше».       Она открыла глаза, когда солнце сияло меж редкими свинцово-серыми тучами. Перевернулась на живот, ощупала налитые тяжестью крылья. Почти не болят. Спинка — приятно нагрета, живот урчит со вчерашнего. Цунами попыталась вспомнить, что тогда произошло, и только вид спящего Мустанга пробудил ушедшие на дно памяти события: разговор с матерью, встреча с Анемоной на этом берегу. Пока Мустанг не проснулся, дракониха решила немного поохотиться. Живот не просто сводило, его выжимало, как тряпку.       «Что — но? Что — но, Цунами?».       С каждым движением, если не конечности, то душа крепла, будто стынущий металл. Она шла все быстрее, быстрее, быстрее на кроличий запах.       «А ведь, к твоему ужасу, Коралл права, — рассуждая на свежую голову, все становилось яснее — и почему мать так говорила, и почему, вместо того, чтобы уступить в столь малом капризе, настояла на своём. В глазах Коралл Цунами всего лишь избалованная безмозглая принцесса, хотя кому, конечно, говорить об избалованности, когда сама Коралл практически купается в жемчугах. — Честь королевской семьи — вот твоя главная обязанность. В пещерах ты повторяла себе, что никогда не подведёшь мать, с которой тебя разлучили, и отца. И вот парадокс — с обоими ты поступила далеко не как преданная дочь».       Последнюю надежду оборвать всякие связи с ними Цунами видела в правде, но понимала её чудовищные последствия: разбитое сердце Коралл, слёзы сестёр, чей отец не вернулся с войны по прихоти третьей дочери, и полная изоляция от Морского королевства, ибо Коралл, скорее разрешит всем убить Цунами, если увидят на их территории. А это вся вода, омывающая Пиррию, и неизвестно, насколько простирающаяся вперёд. Нет, Цунами унесёт тайну гибели Жабра в могилу, и никогда, ни за что не произнесёт эти слова вслух. Она могла признаться во всех своих секретах, даже в самых ужасных, но не в том, что кровь отца на её лапах.       И уже тем более Цунами не станет пользоваться этим ради собственной выгоды. Если хотела, чтобы семья о тебе забыла, не стоило приплывать в королевство. Не стоило даже думать об этом. Но что же сделал наш гений? Предпочёл вернуть красоту лапами сестры, которая, как считала мать, никогда не откажет — даже думать об этом было сущим эгоизмом. Что сделал наш гений? Не подумал, что по возвращении домой её будут ждать сюрпризы!       Сошедшая и грядущая гроза поднимала клубы пыльного, разряженного воздуха, от которого сводило легкие. Цунами задрала голову к небу, пытаясь разобрать, что сейчас происходит в недосягаемом скоплении туч. Мир будто сгустил краски, и вот-вот должен вновь разойтись проливным дождём. Охота получилась удачной: четыре увесистых кролика в пасти. Мустангу должно хватить. Потом она поохотится и для себя — наловит рыбу, объестся до отвалу…       «Что-то не так».       Цунами сглотнула тяжёлую слюну и выпустила кроликов из пасти. Шея не болела, спина не скрипела, как у древней старухи. Крылья — целые, будто Цунами перенеслась на несколько дней до плена у Камнероя. И когда эта глупая истина загудела в ушах, оглашая рассудок пронзительным воплем, дракониха взревела и, что было сил, поднялась в воздух. Дракониха темно-голубой тенью вырвалась из густых древесных зарослей. Гроза приняла Цунами влажным, взбунтовавшимся ветром со сладким привкусом. И поднималась она все дальше от деревьев, от мокрого песка, от земных тягот.       «Ты так ничего и не попросила у Анемоны, — подумала та. — А она все равно тебя вылечила. Потому что Коралл права — она не смогла бы отказать, не смогла бы пройти мимо. Как она это сделала? Зачаровала какой-то камушек, чтобы он лечил раны, к которым прикоснется? Мою собственную чешую?».       Эгоистка. Цунами обуяла радость, которой не было место — нужно беспокоиться о душе Анемоны и что она скажет Коралл. Если Анемона сама придёт и объяснит матери, мол, да, я взяла и вылечила сестру, Коралл может наказать Анемону, ведь та использовала свой дар без разрешения. Цунами сперва думала, что можно прямо сейчас сбежать: без Мустанга, не попрощавшись со Шквалом, сёстрами и мамой. Ничто её не держит. Но тогда Анемоне достанется, как и Шквалу. Нет, на глубину стоит вернуться и поговорить. Солгать, что она принудила Анемону исцелить её тело, сказать Коралл, что любит их всех, но сердце, не принадлежащее к королевскому двору, зовёт вперёд — в путь. Хорошо, пусть Коралл считает её эгоистичной, неблагодарной, избалованной тварью. Цунами было уже все равно.       А потом… может, после полёта в Радужное королевство, если встреча с Ореолой не увенчается успехом, а мать в сотый раз окажется права, Цунами займётся долгом перед семьей и всем прочим. Черта с два она выйдет за Шквала, он, подозревала Цунами, давно задумался о побеге. Пусть Коралл выдаст избалованную эгоистку за кого угодно, кто будет готов. Или пусть выдаст постыдную должность. Пусть делает, что хочет.       Как странно… взлетев, Цунами была ко всему готова. Она улыбнулась и, сделав пируэт, метнулась выше. Её тень нависла над Мустангом, величественная и огромная из-за игры света. И она крикнула, швырнув ему кроликов:       — Лопай!       Это был её маленький шанс довершить дело и прикоснуться к мечте. Без видений Жабра, без мести Камнероя, без кошмаров о Солнышко.       Устроившийся под сгибающимися лапами пальм, Мустанг приоткрыл глаза, обнюхал принесенную добычу и ухмыльнулся.       — Отдаёшь должок? — не удивляясь исцелению Цунами, спросил он. — Что ж… спасибо.       — Это тебе спасибо, — дракониха приземлилась рядом, жадно вдыхая запахи свежей добычи. Но, раз она решила, что это завтрак Мустанга, значит, это только завтрак Мустанга. — Ты многое сделал для меня.       — За деньги, — парировал он и в подтверждении своих слов показал хрустящий от золота мешок, который едва помещался в его объёмистую лапу: коричневое пятно, сквозь которое угадывались очертания золотых монет. — И мне таких хватит на пару месяцев, если не пропью.       — Даже так, — Цунами пошла к смазанному седыми волнами берегу. Тусклый, усыпанный галькой песок был мягким, как подушка. Недавно знание того, что Мустанг ждёт награды за свои труды, казалось болезненным, но справедливым. Теперь боли не осталось, только радость за дракона, прокормившего её в изнурительной дороге через пустыню и вступившегося перед Камнероем. — Мне, по хорошему, стоило бы тебя тоже отблагодарить золотом. Я же принцесса.       Мустанг фыркнул.       — Мне вполне достаточно того, что ты спасла мне жизнь, — сказал он и начал есть. — А этих денег мне правда хватит надолго.       Цунами погрузила голову в воду в тот момент, когда на илистом дне, едва проглядываясь, проплывала худощававая рыбеха с красной, сверкающей рубином чешуёй. Пошёл дождь: ледяные капли стукались по голове, барабанили по крыльям, стекали с рогов на глаза и обжигали холодом.       — Куда теперь отправишься?       — С тобой, в Радужное королевство, — пожал плечами Мустанг. Повисла гробовая тишина, которую нарушали только крики разрезаемого на куски неба. Цунами разогнулась. Вода проникла в ноздри и рот, облепляя жабры удушливым, мерзким ощущением, будто в горло ей занесло растопленного снега.       — Зачем? — этого она не могла понять. — Ты получил свои деньги. Анемона меня вылечила. Зачем продолжать этот путь?       Мустанг, кажется, был оскорблён.       — Раз уж судьба свела нас вместе, не стоит её злить. С первого взгляда я мог показаться тебе фантастическим идиотом с пропитыми мозгами, но, поверь, это не так. Мне нравится красивое, нравится духовное. Я люблю путешествовать и, признаться, увлекаюсь историями о Мракокраде. Вчера Шквал показал мне руины Летнего дворца, того самого, что возводил Альбатрос и, по некоторым данным, его ученик Глубин. Знаешь, кто такой Глубин? По одной из версий: друг Мракокрада. Страшного злодея… или великого героя, изобретателя, мага? Это мне и интересно узнать. Кто он, кто его друзья, чем они все занимались тысячи лет назад?       Цунами потрясено слушала.       — После того, как мы посетим Радужное королевство, вдвоём или без тебя, но я двинусь к полуострову Когтя, — продолжил Мустанг. — Там что-то есть, говорит моя скорпионья задница. Мы толком не осмотрели местность, хотя, казалось бы — сюда редко кто забредает, саму землю считают проклятой, а с высоты птичьего полёта виднеются какие-то обломки, будто от зданий.       — Что ещё нового я о тебе узнаю? — воскликнула Цунами. — Ты дракониха? Может, ты ночной под прикрытием?       — А что, — задумался Мустанг, но о чем конкретно, не было ясно. — Было бы неплохо.       Она едва сдерживала слёзы облегчения: дракон, к которому она успела прикипеть, не бросит её. А важнее всяких монет Мустангу странное, немного жутковатое увлечение Мракокрадом. Думая об этом все больше, Цунами наконец поняла — да, вот тот кусочек мозаики, который вечно ускользал от её взора. Сколько раз Мустанг говорил о древнем дракоманте, сколько слышал о нем легенд! Разумеется, он поглощён событиями тех лет — если они, конечно, происходили на самом деле.       Морская села напротив него.       — Кстати, — Мустанг достал что-то из-под крыла и вручил Цунами. — Анемона просила передать. Сказала, что когда-нибудь оно тебе пригодится.       Цунами ухватилась за украшенную рубинами серебряную рукоять и стремительным движение выудила кинжал из старого потрепанного чехла. Зеркально-чистая сталь вспыхнула на солнечном свете, на секунду выхватив отражение сапфировой чешуи. Лезвие, изогнутое наподобие жала, на ощупь оказалось холодным и чертовски острым. А еще… еще, погладив плоскую сторону кинжала, морская ощутила слабую вибрацию.       Тень скользнула по лицу Цунами.       — Надеюсь, она ошибается.

***

      «Явилась?», — она застыла на пороге королевских покоев, слишком больших даже для группы взрослых драконов: круглые стены из бело-розового камня уходили далеко вверх, как в тронном зале, само помещение, длиной в несколько разлегшихся в полную длину китов, украшали, казалось пустым. Фосфоресцирующие осколки неизвестных кораллов украшали гнездо из пахучих буро-зелёных водорослей — единственная постель в этой комнате, — морские звёзды, вдавленные в пол, мякли под лапами. Кроме кровати здесь была разве что каменная тумбочка да несколько шкафов, прижатых к стенам и полнившихся украшениями. Королева лежала на кровати, прижимая ко лбу компресс из водорослей. Рядом сидели Анемона и Кайра.       Цунами поклонилась и, вплыв внутрь, осторожно прикрыла дверь.       «Мама, мне очень жаль за вчерашний скандал, — краем глаза она заметила, как дрогнули уголки губ Анемоны. — В тот момент я действительно думала о собственных нуждах».       Коралл погладила по головке Кайру, которая делала вид, будто ничего не понимает. Секундная вспышка злости, словно буря, улеглась на поверхности души. Цунами знала, что королева все им рассказала и приукрашивала рассказ лживыми подробностями для пущего драматизма. Анемона сразу решила не верить матери, а Кайра пока стояла на перепутье — верить и ненавидеть дракониху, которая спасла её от гибели, или пренебречь словами другой, самой важной в своей жизни.       «Ты и сейчас думаешь только о них, — с отвращением сверкнула королева. — Вижу, тебе стало лучше».       «Да. Благодаря Анемоне», — не стала отрицать Цунами, и малышка дёрнулась, словно могла бы что-то ей сделать. Чего она хотела добиться? Чтобы Цунами как-то изворотливо солгала о причинах выздоровления?       «Ты заставила её отдать кусочек своей души?», — глаза королевы недобро сузились и стали похожи на едва видные полосы неба в скоплении туч вроде тех на поверхности.       «Да. Прости, Анемона, — она с трудом заставила себя не улыбнуться сестре, которая, широко раскрыв рот, застыла. — Прости, что я использовала твои сестринские чувства в достижении своих целей. Но все это окупилось, верно? Покажи ей, чем ты меня вылечила».       Сосредоточенные небесные глаза матери устремились на Анемону, и та, раздраженно фыркнув, достала из-под гнезда маленькое ожерелье, сверкающее огненной медью. Её отточенный коготь скользнул по архипелагу красных хрустальных капель в центре.       «Проводя им по переломам и ранам, можно исцелять, — сказала малышка. — Увы, я не не стала думать достаточно долго и просто сказала: «Пусть эти камни ускоряют заживление тела». Наверное, стоило сказать «Всего тела», и не «ускоряют», а полностью исцеляют без видимых эффектов. Теперь у Цунами будут шрамы и рубцы. Потом я поняла, что зубы не отросли, и тогда попросила какую-то ракушку «вернуть пасти Цунами первоначальный облик». Ракушка сразу стала бесполезной, и я выкинула её, — пожала плечами Анемона. — Однако теперь у нас есть волшебное украшение».       Цунами улыбнулась. Хотелось, подойдя ближе, прижаться носом к её макушке и поблагодарить, но стоило придерживаться образа.       «Теперь даже самые глубокие раны будут заживать, стоит только попросить исцелить себя этой штукой, — заблестели узоры на её теле. — И её душе не нанесено почти никакого вреда».       «Почти».       Полосы на гибком теле матери были такими яркими, что напоминали грохотавшую наверху грозу. Цунами отшатнулась, а Коралл, как ни в чем не бывало, встала — компресс из водорослей повис в воде беспомощными листьями. Коралл стала медленно подходить к дочери.       «Ты добилась своего, — сказала королева. — Разбила мне сердце, использовала сестру и наплевала на собственное достоинство. Ты довольна?».       «Счастлива, — гневно взглянула на неё Цунами и оскалилась полной зубов пастью. — Я пришла поговорить, но, судя по всему, ты не намерена слушать».       «Не намерена».       «А я все же скажу. Вернувшись из Радужного королевства с неудачей, я отправлюсь сюда и ты будешь вольна делать со мной все, что пожелаешь. Если я так, по твоему мнению, исполню долг перед семьей — пожалуйста. Если же нет — значит нет. Ты не будешь на меня давить, искать меня. А пока так — ты отпускаешь не только нас с Мустангом, но и Шквала. Пусть отправляется к отцу».       «Будто что-то, кроме моего приказа, его здесь держит, — скривилась Коралл. На это Цунами не стала ничего не отвечать. Просто вспомнила слова Анемоны о жертвах, на которых их мать способна пойти: посадить дочерей на сбруйки, к примеру, или попытаться заточить Цунами в четырёх стенах — хотя бы попытаться. Что ей мешает угрожать Шквалу? — Уходи, раз так хочешь. Ты моя дочь. Моя неблагодарная, жестокая, себялюбивая дочурка, которую я все равно безмерно люблю».       «Я тоже люблю тебя, мама, — эти слова, внезапно заигравшие под чешуёй и отразившиеся волнами зеленовато-белого сияния, на вкус были горькими, но, к изумлению Цунами, искренними. Они ждали своего часа. Давно ждали. Лицо Коралл вздрогнуло миражом. — Но не смогу и не стану изменять свою сущность».       Она запрятала самое важное, сокровенное и прекрасное как можно глубже, а прочее выставила на поверхность. Воспоминания заискрились разрозненными фрагментами совсем недавних событий, казавшихся теперь невероятно старыми.       Струящиеся между красивыми чешуйками красные (это не кровь! Не кровь! Не кровь!) ручейки. Ошарашенный взгляд прекрасных нефритовых глаз. Отчаянные вопли брыкающейся черной фигуры. Цунами погрузилась в те дни так глубоко, что не заметила, как выплыла из комнаты, не увидела, что мама бросила вслед удаляющейся дочери. Я то, что я есть, говорила себе, качаясь из стороны в сторону, Цунами. Я то, что сделала. Я то, что собираюсь сделать. Там ждет меня не только Ореола, но еще и Глин, и Звездокрыл, и всех троих я люблю сильнее всего на свете. Цунами была готова сгореть от этой любви и раствориться в кислоте памяти. Потом она вспомнила слова, сказанные на ухо Мустангу, судорожно вобрала в себя соленую воду и поплыла вверх.