Морской фрукт

      Радужные ложились спать рано вечером, впитывая в себя последние лучи солнца, но Ореола, давно нормально не спавшая, летала в это время над лесом. Из головы не выходил новый кошмар: Пушистик, раздувшись, как шарик, лопнул, и Ореола плакала, раскачиваясь из стороны в сторону — вся в кусочках мяса и крови. Детский визг рвался из её глотки, маленькая шея опасно вытянулась, и Ореола пела миру об ужасной участи своего любимца. Ветер сбил задумавшуюся дракониху с курса, и та накренилась, оказавшись слишком близко к земле. Раз, два взмаха — и снова набрала высоту.       Сердце рвалось из груди.       «Можно навестить Глина и Звездокрыла, — подумала она и мигом напомнила: — Но сперва Пушистик».       Его мягкое белое пузико напоминало здоровенный прыщ, на котором облезла кожа и разбухли синие жилки. Он постоянно блевал и выплевывал всякую еду, которую хозяйка пыталась ему положить в рот. Ореола надеялась, что, если составит ему строгую диету, даст больше спать и будет выводить на воздух, Пушистику станет легче. Но ни это, ни выделенные лекарства не помогали.       «Зато я помирилась с Потрошителем, — слабое, конечно, утешение. Ну ничего, когда Пушистик выздоровеет, Ореола всему будет радоваться сильнее. — Вот бы исполнить его поручение и рассказать обо всем Звездокрылу…».       Да, последние слова Потрошителя перед тем, как он на время ушёл в племя ночных. Он ушёл, и Ореола приняла это, зная, что, скорее всего, поступила бы также: скрылась, как цветок в снегу, чтобы вернуться к жизни уже со склеенным сердцем.       «Найди Цунами, слышишь?».       Ореола хотела этого едва ли слабее, чем выздоровления Пушистика и встречи с друзьями. Но куда она денется? Бросит радужное племя, когда обещала безопасность и силу? Да скорее ежи начнут падать с неба! Ореола не бросит своих сородичей, не бросит Глина и Звездокрыла, Пушистика, Кинкажу и Потрошителя. Они были её опорой… и оковами.       Легко лавируя в воздушных потоках, она, чиркнув когтями по неосязаемому небу, направилась обратно. Над лесом поднимались струйки полупрозрачного дымка от горячих источников и голоса леса: птицы, деревья, звери. Она вслушалась в этот неровный успокаивающий гомон и не заметила, как рухнула в воспоминания.       Она просыпается от этого сна, не в силах вспомнить, что же это был за сон. Зато она знает, как было хорошо тогда и как будешь хорошо затем, когда сон сбудется. Однако мысли и смутные воспоминания, лишь кончиками пальцев погружавших в глубины того странного видения, размылись, когда её снова ударили. И били. Били по лапам, по крыльям, по шее — били, обвиняя в том, кто она и откуда.       Кретчет дыхнула густым кипенно-белым паром, закружившимся вокруг её рогов и проникшим в широко распахнутый рот Ореолы. Кретчет держала её прямо за маленькие, только недавно выросшие клычки, и безжалостно тянула на себя.       — Зачем они, если ты ими не пользуешься? — спрашивала она каждый раз.       — Не знаю! — плаксиво отвечала Ореола, которой был всего годик от роду. Она ещё не приобрела свой ворчливый характер, не заточила язык. Это была всего лишь маленькая дракониха. По сравнению с ней Глин казался великаном, да даже Солнышко в то время была повыше. — Отпусти! Пожалуйста, отпустииии!       Небесная клацнула мощными челюстями и больно царапнула по клыку, который едва не вырвала с корнем. А потом взревела:       — Хватит хныкать! Встань! Лапы на ширине плеч, попугаечные отростки — плотно прижаты!       Ореола продолжала плакать. Ей казалось, зуб сейчас отвалится, нет, выпадет с той же лёгкостью, как скорлупа яйца, и из дыры неостановимым потоком хлынет кровь. Удар в щеку выбил слёзы и это мерзкое рыдание. Все смолкло… будто в том сне, о котором Ореола во мгновение ока снова забыла. И вправду, зачем хныкать? Нужно просто сделать то, что говорят. Встать. Приготовиться. Изловчиться. И, ничего себе не переломав, впиться в загривок. Драться как небесная. Кретчет считает, что небесные — лучшие воины во всей Пиррии, и Ореола не спорила, потому что сравнивать было не с чем.       «Интересно, — впервые подумала она, когда сделала все точно по инструкции и прыгнула, расправив крылышки. — радужные умеют драться?».       Ласт уклончиво говорил, что нет, ведь они мало бодрствуют и много спят. Ленивые радужные, на это отвевала та же Кретчет. Не успела Ореола вспомнить об этом, как длинный, тонкий, красно-рыжий — настоящий хлыст! — хвост рассек чешую и повалил на бок.       — Ой-ей-ей! — взвизгнула радужная. — Кретчет, мне больно! У меня кровь!       — У Звездокрыла вообще чуть ухо не отвалилось, — зло сплюнула Кретчет и добавила, вместив в это короткое слово столько презрения, что Ореоле захотелось умереть: — Ничтожества…       Громадная, напоминающая пылающую гору, небесная нависла над малюткой радужной.       — Урок окончен. Марш отсюда.       Она зарычала и, приземлившись, яростно цапнула кору мангового дерева. Она вспомнила сон и вместе с ним — день, последовавший за сладким видением, где у Ореолы были любящие родители, а сама Кретчет и остальные воспитатели сидели в тюрьме Морского королевства: накануне Цунами, узнав, что Глину поранили нос на тренировках, пообещала попросить мать-королеву наказать похитителей. Но этот сон разбился о суровую реальность. Никакого спасения не будет — только ненавидящая их небесная. И ведь она действительно ненавидела. Всем своим каменным сердцем и склизкой, как разложившийся труп, душой.       «Теперь я знаю, почему», — Ореола немного успокоилась, опёрлась о ствол и вздохнула. А спустя еще секунд пять поднялась в темную высь и продолжила путь.       Ночь уплотнилась сбитой в ком глиной, и стало тяжело дышать: воздух, проходивший через легкие, был настолько тяжёлым, что выжимал пот и сгибал спину. Наверное, будет гроза. Вскоре, когда хлынул холодный, сильный дождь, она в этом убедилась. Вода забивалась в носу и жгла горло, она переливалась на чешуе, сменившей яркие цвета на менее броские, коричневые и ржавые, как у земляных. Ореола залетела в залитый лагерь, отметив, что трава и утоптанные тропинки подозрительно блестят в слабом сиянии луны — неужто утром радужным придётся учиться у морских плавать?       Пушистик ждал её у двери, и Ореола устыдилась себя, только взглянув в подернутые туманом доверчивые глазки на большой серебристой головке. Она захлопнула ставни окна, прошлепала по мокрому полу и, подхватив Пушистика, понесла к кровати. Его дыхание было слишком тёплым, тело — слишком лёгким, несмотря на вздувшиеся бока.       — Прости меня, малыш, — в ответ питомец только уркнул, и Ореола слабо улыбнулась. — Сейчас найдём травы, которые мне утром дали… хм… куда я их дела…       — Урбл?       — Вибрл, — фыркнула дракониха. — Надеюсь, я не сказала ничего неприличного?       Пушистик свернулся на мягких примулах и засопел. В тишине отчётливо слышалось нездоровое урчание живота. Ореола нашла все нужное и, пока варево кипело, поцеловала Пушистика. В нос ударило чем-то сильным и мерзким — не то пердежом, не то гниением, не то и тем, и другим.       — Я люблю тебя…       — Урк, — совсем слабо прозвучал голос ленивца.       Вот кто никогда не бросит. Не станет грубить, не подумает предать, не посмеет усомниться в честности. Ореола подавила шипение, потому что оно могло перейти в хныканье, и вспомнила, как несколько дней назад сказала себе: «Теперь все будет хорошо. Все должно быть хорошо». Ха-ха, глупо было надеяться. Решив, что, избавившись от одной проблемы, станет легче, Ореола оказалась дурой. Её Пушистик не просто болел — он умирал, и с ним слабел один из кандалов, стискивающих её крылья. Каким мерзким было такое сравнение, ведь она любила Пушистика и желала, чтобы он никогда её не покидал! Но точным… чертовски точным.       — Пей, вот так, аккуратненько, не подавись. Умница!       — Он умер! — неутешная Солнышко, вжавшись носиком в обсидианово-чёрную чешую Звездокрыла, издала хриплый, громкий вой. — Умер! Умер! Умер!       — Так заведено, милая, — Глин нагнулся к ней, чтобы потереться щекой о гребень на спине. — Но ничего, мы найдём другого…       Цунами и Звездокрыл сверкнули на него глазами: зелёными, испепеляющими. В иной раз Ореола громко хмыкнула бы, но в данный момент, когда Солнышко задыхалась в рыданиях, а Глин своими глупыми утешениями делал ещё хуже, предпочла бы провалиться сквозь землю.       — Но он был такой один! — плакала Солнышко, и Звездокрыл погладил её тёплую золотистую чешую между ушками. — Король, мой пернатый дружочек…       — Срок жизни животных краток, — откровенно ответил ночной. Голос звучал его мягко, как перина. — Глин прав. Так заведено. И с этим нужно смириться.       — Нет! Как можно смириться со смертью любимого?       — А вот так, — темно-синяя тень нависла над сверкающей крохой и, будто заботливая мать, покрыла её своими необъятными крыльями. — О, Солнышко, пойми: сколько не рыдай, это не изменишь. Король родился. Король жил. Король умер. Все.       — С нами то же самое произойдёт? — надломленно спросила Солнышко.       — Увы, — Звездокрыл прижался щекой к её мокрой мордочке. Полузакрытые глаза теперь смотрели на Ореолу, а бесшумно шевелящиеся губы передавали послание, но какое, радужная не поняла. Глин, отошедший в сторону, похлопал Ореолу по плечу и незаметно стёр слёзы с глаз — ну, как незаметно, у неё на виду. В ответ на это Ореола чмокнула того в нос и пошла к друзьям.       — Неужели вы умрете?.. Я не хочу этого! Не хочу, чтобы кто-то из вас умер!       «Ты тоже умрешь», — хотела сказать Ореола. Она присоединилась к объятиям, но лишь для того, чтобы шепнуть Цунами:       — Помоги Глину.       Морская посмотрела на неё. Сердце екнуло, потому что морская вдруг показалась ей ужасно красивой. Она медленно кивнула, раскрыла крылья, отошла, и Ореола заняла её место.       Солнышко почти перестала плакать, а Звездокрыл терпеливо, медленно и внятно рассказывал о цикле жизни, о том, что смерть также естественна, как и вылупление из яйца, и до этого — зачатие. Его голос убаюкивал и вселял мрачное спокойствие. Ореола же обнимала песчаную, поглаживая её хвостом по спине, и ободряюще улыбалась.       — Но там же ничего нет?       — Где? — вопрос Солнышка застал его врасплох.       — Ну… там, куда мы попадаем после смерти.       — Никто не знает, — вмешалась Ореола. — В свитках небесных говорится, что после того, как тело кремируют, душа перерождается в новом дракончике. Ночные считают, что мёртвые — это звезды того пояса на небе, что из серебра. Помнишь, Ласт показывал нам из окошка в учебной?       Солнышко кивнула.       — Земляные, если не ошибаюсь, вообще об этом не задумываются, — продолжил за неё Звездокрыл. — Или я не находит нужного свитка. Морские… кажется, писалось, что они как бы становятся «частью воды»… эх, интересно узнать более конкретно!       — Просто спроси у Ласта, — Цунами оказалась в темном туннеле. За её спиной копошился Глин. — Я, к слову, у него спрашивала. В древности существовал культ Утонувшего Бога, принимающего в свои воды всякого, кто готов стать частью «всеобъемлющей силы». Это такой дракон, который не был ни ночным, ни морским, ни песчаным, вообще никем. Первый дракон, ничего не умеющий. Он свалился с неба и утонул, потому что в те времена мир состоял полностью из воды. Его тело умерло, но не душа, и тогда он изменился: приобрел жабры, плавники между пальцами и светящиеся узоры, которые дали ему возможность привлекать самок. Хотя странно это. Если он был первым драконом, откуда взялись другие…       — Ох, — криво улыбнулась Ореола. — Мне кажется? Или ты правда что-то знаешь?       — Ещё я знаю, сколько получится, если сложить два и три.       — И сколько?       — Шесть.       Солнышко сдавленно рассмеялась, но этот заливистый хохот утонул в крыльях ночного.       Ореола вздрогнула: воспоминание нахлынуло неожиданно, не дав задержать дыхание, и сознание вскипело от этой ужасной мысли, вызванной памятью.       «Как вовремя…».       Бархан просто сомкнул челюсти на проходившем мимо петушке, важном, как все вместе взятые королевы. Сцена произошла на глазах Солнышко, которая, вместо того, чтобы съесть диковинную птицу, попыталась её приручить. Ореола, словно вновь оказавшись в горной пещере, в теле трехлетнего драконенка, едва достававшего до хвоста взрослого дракона, увидела, как Звездокрыл ищет в учебных свитках информацию о птицах и их питании, а Глин и Цунами пытаются добыть нужное: зерно, жучков, хоть что-нибудь. Ореола верила, что они продлили жизнь петуха по имени Король хотя бы на недельку, а то и на две — но никак не думала, что отсчитанное ему время будет равняться всего паре часов.       Потом Глин принёс оставленную на потом корзину с фруктами, такую огромную, что ему потребовалась помощь Цунами, подрожала она вспоминать. Целая гора сладких плодов, которые Ласт принёс из дождевых лесов, подняла песчаной настроение. Да, ещё несколько дней она хотела понурая и задумчивая, но странные вопросы вроде: «Неужели мы все умрем?» закончились. Она обдумывала смерть, как идею, как некий проект — из чего она состоит, как происходит, в чем её предназначение, — не подозревая, что самой жить осталось недолго. Глин рассказал, как к смерти относятся песчаные, а Ореола присоединилась к Звездокрылу в поиске информации о ледяных, радужных и земляных мировоззрениях.       О радужных ничего не было известно, и когда Ореоле предоставился шанс спросить у них самих, ответ разочаровал: «Мы не придаём этому значения». Вот как сказала Грация. Мысли о смерти не для радужных, ни старого поколения, ни нового. Мы рождаемся, воспитываемся, живем, спим, едим, снова спим и однажды просто не просыпаемся. Спросить, хоронят ли радужные своих сородичей, Ореола не осмелилась.       Пушистик уже спал, и, переложив тщедушное тельце в постель, дракониха вышла на сведут воздух. От чего-то было ей не по себе. Тьма в доме стояла более густая, запах — ярче прочего зловония. И необъяснимое чувство, что в спину смотрят чьи-то внимательные глаза, не оставляло в покое. Сейчас, согнувшись над краем летательной платформы и прислушиваясь к шёпоту листвы, Ореола представила безликую тварь из сна. Смерть. На неё смотрела смерть, и Ореола боялась обернуться, боялась увидеть в этой плоской морде отражение своей гибели, гибели Солнышка, гибели Пушистика. И, словно в подтверждении её мыслям, за спиной скрипнула половица. Ореола спрыгнула вниз, в последний момент расправив крылья, и ринулась прочь.       Удивляться она, похоже, уже не способна, а страх, в конце концов, не более чем реальность, в которую поверил, но она обернулась всего лишь страшной грезой, приходил вновь и будет приходить до самой старости. Ей сразу вспомнились все те разы, когда казалось, что страх, особенно такой детский, как сейчас, она точно уже не испытает, и испытывала как в первый последний раз: то в плену ночных, то при вторжении небесных. Вот он, Страх. Детский Страх почудившегося холодного дыхания, хруста щебеня под когтями, воя ветра за крепкими стенами пещеры и разрезающего тишину шума.       Что за глупости! Ореола зло скрипела зубами, смотря на себя со стороны: перепуганную, как стая воришек при виде дракона, распадающуюся на части. Монстров не бывает. Смерть естественна. Отвратительно! Королева радужных обязана сохранять непоколебимость духа даже в самые тёмные времена. Всем плевать, что она испытывает, важно то, какие поступки совершает. И если расклеиться от потери Пушистика, значит, Ореола не достойна трона, если продолжит пускать сопли и думать над вопросом: «Что, если?..» — не достойна ничего из того, что имеет сейчас.       Эти мысли придали сил и вонзились в крылья ядовитыми (целебными) жвалами, от которых расплывалось сознание и светлым, огненным кольцом вспыхивала вера в себя.

***

      Ничего хуже раннего подъема после долгой бессонной ночи не существует в природе. Ореола ненавидела, когда её будили, а когда сон приходил слишком поздно и к ней сразу же наведывались, ненавидела ещё сильнее. Будь то воспитатели, друзья или радужные соплеменники. Поэтому, когда кто-то потряс за плечо, тихо спрашивая имя, Ореола разинула пасть, чтобы убить нарушителя покоя.       Это был Джамбу и он, свалившись на пол и прикрывшись крыльями, солил прощения. — Я не думал, что ты так отреагируешь! Прости, сестричка! Стой, подожди, не убивай…       — Зубы и когти! — Ореола отпрыгнула в сторону, потревожив Пушистика: он заворочался, постанывая, и медленно переполз на покинутое хозяйкой место. Джамбу выглянул из-за крыльев — в глазах искренний ужас. — Ты хоть представляешь, как я перепугалась?!       — Знаю, — хихикнул брат. — Хотя не понимаю, зачем скалиться каждый раз, когда случается подобное. Почему бы просто не просыпаться, как все радужные? Это же мог быть безобидный попугай, или ленивец, или вообще лягушка…       — Наверное, потому что этот попугай мог быть с ножом, — фыркнула Ореола и стряхнула остатки сна. — Так, что такое?       — О, ничего особенного.       Ленивыми шагами он приблизился к кровати и почесал среброголовую фигурку кончиком когтя. Улыбка, хоть и печальная, рассекла его всегда радостное лицо очередным лучом солнца. Ореола вдруг вспомнила, о чем думала ночью, как ей было страшно и одиноко и, не отдавая отчёта своим действиям, пододвинулась ближе. Почти вплотную, чтобы и касаться лба Джамбу, и смотреть на спящего Пушистика.       — Я заметил, ты плохо спишь, — сказал он как бы невзначай.       — Тебе кажется, — солгала Ореола. — Просто, ты же знаешь, я очень нервная. Даже если продрыхну весь день, — добавила она до того, как Джамбу решил посоветовать ей проспать большую часть солнечного времени.       У него всегда была насыщенная красная чешуя, напоминающая клубнику. Она была яркой, с переливами розового, и невыносимо бесила первое время. Прожив с радужными несколько месяцев, Ореола привыкла и даже радовалась, когда перед глазами маячило это пятно ягодной радости. Вот и сейчас Джамбу был рядом, даря капельку покоя серому болоту её души.       — Он поправится, — заявила радужная, придавая голосу почти иссёкшую надежду.       — Тебе виднее, — кивнул он и наконец посмотрел на Ореолу. Лицо Джамбу сделалось серьёзным, и от того ещё смешнее. — Потрошитель недавно послал дозорных к нашим границам. Он просил передать, что отряд обнаружил летящего со стороны запада песчаного дракона.       Лёгкое веселье улетучилось слабым туманом.       — Есть особые приметы? — спросила она.       — Не удалось разглядеть. Потрошитель не стал посылать невидимок, сославшись на то, что это, скорее всего, обычный торговец, направлявшийся в Земляное королевство.       — Я в курсе, что Ибис и Тёрн заключили торговое соглашение, но думала, что обе стороны договорились с Рубин о свободном перелёте через её земли. Разве нет?       — Тебе виднее, — снова ответил Джамбу. — Лично я не вижу ничего плохого, что время от времени мимо нас пролетают другие драконы. Вы же к нам как-то залетели, и ночных с собой притащили.       — Тёрн…       Слова застряли в горле, а вчерашний страх куском льда морозил желудок.       — Она может быть агрессивно к нам настроена.       — Но пока ничего не сделала, — пожал плечами Джамбу и мигом перевёл тему. — Кстати, все хотел спросить да не осмеливался — Вы же с Потрошителем уже не вместе? Или просто поссорились?       — Первое, — быстро ответила Ореола и сощурилась. — А что?       — Да не, ничего, — движением крыла, которое могла бы заметить только его сестра, он потёр затрепетавший зелёным гребень. — После вечеринки я изредка наведывался в ночной лагерь и видел, как бедолага одиноко ошивается между в толпе. Луновзора, ну, та новая подружка Кинкажу, сказала, что он уже достал думать.       — Чего?       — Сам не понял, но так она и сказала: достал думать.       «Вот бы знать, о чем же думает Потрошитель, раз его все прекрасно слышат».       — Ты хочешь что-то сказать, Джамбу? — напрямую спросила королева. — Причины разрыва? Что я собираюсь делать дальше?       — Скорее, как ты себя чувствуешь, — сказал он. — Кажется, это очень тяжело — расставаться с тем, кого любишь.       Ореола раскрыла рот, но слова остались не произнесенными. Сперва прислушалась к голосу разума, к тревогам о Тёрн, к кошмарам ночи, к тоске по тем, кого нет рядом и кого она может лишиться. Потом Ореола взяла лапу Джамбу и, мягко сжимая, произнесла:       — Мне приятно, что ты беспокоишься обо мне. Но, если хочешь знать правду, у нас с Потрошителем не было шансов. Кажется, я… либо не создана для этого, либо нужный мне дракон сейчас очень далеко.       — Тогда не забывай, что есть я. Чуть что — сразу прибегу и помогу.       Ореола потерлась носом о его нос, благодарная, но не счастливая — теперь она, как и брат, покрылась «вырвеглазными» розовыми разводами, чтобы он видел, да, он сделал, что хотел, и Ореоле стало лучше. Она вгляделась в глаза брата, безмятежные и доверчивые.       — Спасибо.       Джамбу нахохлился от гордости: ему удалось развеселить вечно хмурую сестричку, и она скоро поправится, ура! Ореола не сомневалась, что он придет, стоит лишь свистнуть, не сомневалась в его благих намерениях и надежде как-нибудь выправить пошатнувшееся душевное равновесие своей родственницы. И решила любой ценой помочь ему, хотя понятия не имела, как вынырнуть из этого мрака — как перестать видеть кошмары, думать о Цунами, которая сейчас где-то далеко, мертвая или живая, одинокая или с кем-то другим, думать о Звездокрыле и его потных, грязных лапах, выглядывающих из-за двери…       Ореола почесала Пушистика по редкому загривку.       — Я бы хотела слетать сегодня к друзьям, — сказала она и поняла, что был в кое-чем прав Потрошитель: она делила себя между Глином, Звездокрылом и радужным племенем. — Но скоро начнется, как я его называю, «время жалоб», потом визит к ночным… в общем, я просто хотела попросить тебя приглядеть за Пушистиком, если решусь ненадолго покинуть лес. Согласишься?       — Спрашиваешь?

***

      Она была первой, кто вынырнул из магического туннеля, соединяющего три королевства — Ночное, Песчаное и Радужное. И тотчас за ней, сверкая искрами на расправленных крылья, вылетели чёрные драконы — они выбегали целыми группами, по одному или парами. Кто-то прижимал к груди своих новорожденных, худощавых малышей, кто-то хрипло кашлял, расталкивая соплеменников. Наполненный свежими запахами лес наводнили ночные драконы и завитки дыма и сажи, которые вылетали вместе с ними.       «Быстрее… — солила Ореола небеса. — Быстрее!».       Где же они? Почему драконят так долго нет? Радужная оглядывалась, не сверкнет ли среди слабых чёрных тел сапфировая чешуя, лёгкая желтая фигурка или массивные плечи земляного, не окажется ли среди обсидиановых шкур одна особенная, которую Ореола и остальные различили бы среди всех оттенков тьмы. Но никого из них не было. Ореола сохраняла внешнее спокойствие, стояла здесь, в безопасности, хотя должна бы продираться через противоположное течение драконов и помочь друзьям.       — Где Вещунья? — кричала какая-то дракониха. — Кто видел мою дочь?!       — Мы её найдём, — Потрошитель, весь облепленный сажей, случайно столкнулся с неутешной матерью и сразу же бросился к королеве радужных. Его серые глаза светились тревогой. — Где остальные?       — Я не знаю, — прошипела Ореола и покрылась красными, точно кровь, пятнами. — Но я не хочу бездействовать! Сохраняй порядок, а я скоро вернусь! — она было сорвалась с места, но Потрошитель пригвоздил её хвост к земле, а оказавшаяся за спиной Кинкажу плотно прижала крылья к телу. — Пустите! Чертовы гады, пустите меня!       Сердце её разрывалось от тревоги и ужаса перед мыслью, что вот-вот взорвется вулкан и отберёт у неё самое ценное. Что он поглотит Цунами, Солнышко, Глина и Звездокрыла. Что она никогда не взглянет на них, не осадит волной дружелюбного сарказма и не обнимет. Ореола старалась соединить ту тревогу в одну, ибо их было две: за друзей и за одну конкретную дракониху среди них…       А потом из пещеры хлынуло пламя, и Джамбу присоединился к Кинкажу и Потрошителю, оттаскивая сестру — она вопила («Нет! Нет! Нееееет!»), рвалась, плевалась ядом, даже оцарапала Кинкажу нос и, превозмогая боль в хлещущем кровью хвосте, освободилась. Джамбу повалился наземь и попытался схватить Ореолу за передние лапы, но получил только удар между глаз. Пламя взметнулось над деревьями, поглощаемое сажей, и драконы с криками и визгами пятились — только безумная радужная оказалась почти вплотную к языкам пламени и, впиваясь в мокрую жижу под когтями, приготовилась прыгнуть. Это безумие, говорила рациональная её часть. Это конец. Они остались там.       Ореола упала в грязь, не зная, как быть… зачем она стоит здесь, так близко к дымной завесе, к пылающим деревьям и туману сажи, которым харкала пещера? Почему сидит здесь, вслушивается в тишину? Ясно, будто она снова в том дне, увидела Ореола плачущую Солнышко и слышала её вопросы о смерти. Вспомнила рассказы о том, кто и куда попадает, кто и как хоронит своих мёртвых. И расплакалась.       Зачем быть королевой радужных, если ты потеряла друзей? Зачем быть кем-то в этом никчёмном мире пророчеств, если ты единственный ложный дракончик судьбы и единственный выживший? В чем смысл всего этого, не имея ни любви в сердце, ни дружеского плеча? Кто-то звал её, но она не слушала. Кто-то за неё отдавал приказания, но ей было все равно. Пусть делают, что хотят. Пусть все сдохнут. А потом из тьмы, густой и пахнущей пеплом, вышла охваченная красными языками пламени фигура — молчаливая, как гора или как труп, но все же живая.       — Глин!       Ореола бросилась к нему, не замечая укусов огня и как саднит чешую. Она бежала прямо по углям и горящей траве, прямо к нему, к Глину, распахнувшему крылья, откуда вывалились тесно прижавшиеся к друг другу дракончики. Он упал, а клубок тел завертелся, освобождаясь и что-то пронзительно крича.       — О луны! Вы живы! Живы!       — На помощь! — перекрикивая её, взвыла Вещунья. — Пожалуйста, кто-нибудь, помогите ему!       Ореола схватила Цунами, неожиданно такую лёгкую и костлявую: голова морской безвольно качнулась, а окружённые сажей глаза не выражали ничего, кроме безмятежности, за которой спрятался пережитый ужас. Ничего больше не существовало. Только вымазанное в чёрном лицо драконихи и рассредоточенный зелёный взгляд. Ореола хватала её за щеки, трясла, ревела и заревела ещё больше, когда из-за плеча Цунами показалась морда Звездокрыла. Она как можно мягче откинула Цунами на спину рядом с Солнышком, и упала, схватив ночного за лапы и выкрикивая его имя. Кто-то подскочил — галлюцинация огромного попугая, — и, будто собираясь отрубить Звездокрылу голову, размахнулся и вонзил дротик с ядом лесной лягушки между чешуйками на шее. Слабость сковала мышцы, и Ореола погрузилась щекой в ледяную и горячую грязь. Она боялась, что ещё немного — и умрет от напряжения и облечения, которое это напряжение окружало. В ушах звенело. Радужные оттаскивали Звездокрыла, за которым с одной стороны бежала Вещунья, а с другой Гений. Солнышко обнимала Глина, которого тоже попытались усыпить, но он брыкался, как сбрендившая собака, и спрашивал, куда они относят Звездокрыла и что с ним. Цунами все ещё лежала… будто мертвая.       — Выше Величество? — Ореола приподнялась, чтобы посмотреть на Потрошителя. — Я попросил драконов набрать воды и потушить пожар. Я все правильно сделал?       Ореола молчала. Она смотрела на Цунами. А потом, найдя в себе силы жить, ответила:       — Конечно. Я… прости… — Потрошитель помог ей встать. — Я не могу… о луны…       — Дыши.       Она сморгнула слёзы и произнесла затвердевшим, как бетон, голосом:       — Сосчитай ночных драконов и попроси Мангра и Джамбу набрать для них фруктов. Пусть отойдут подальше. Да, отведи их… к тому озеру, где мы нашли мертвого ленивца. Займись своим народом. Понял?       Потрошитель кивнул. Молча похлопал её по плечу и пошёл прочь.       — Ваше Величество! — радужный по имени Красавчик бежала к ней между движущимися драконами. — Огонь перекинулся на запад! Ещё немного и начнётся пожар!       — Так почему ты бежишь ко мне?! — взревела Ореола. — Лети и помогай тушить!       — Но…       — Возьми с собой Ореха, Манго, Орхидею и кого сочтешь нужным! Ты меня понял? Я присоединюсь к вам, как только закончу. Эй, Слива! Отстань от Глина! Помоги Красавчику! Грация!..       Солнышко слабо привалилась к боку Ореолы, раздирая поднятый её криком шум. Тёплая, грязная щёчка примкнула к её налившемуся багрянцем крылу. Глин сидел рядом, закрывая собой ещё не очнувшуюся Цунами. Выжившим драконятами судьбы не требовалось слов, чтобы выразить свою радость. Ореола просто поцеловала Солнышко и Глина в грязные носы и наклонилась к морской. Тряханула — нет движения. Теперь она провалилась в беспамятство, и её глаза были плотно закрыты, а недавно зажившая рана на шее разошлась вдоль рваных краев, так что кровь окрасила синюю чешую в буро-малиновый.       — Я рада, что вы живы, — проронила Ореола и зажмурилась. — Вы не понимаете, как…       — Понимаем, — с трудом улыбнулся Глин, чья чешуя из раскалённо красной вновь сделалась коричневой с золотистым налётом.       — Звездокрыл… — Солнышко всхлипнула.       Ореола нависла над Цунами, приподняла её, держа лапой за затылок, и их лбы соприкоснулись. Она чувствовала слабое, сдобренное пеплом дыхание, в котором едва угадывался морской бриз. Тяжело вбирая этот запах, она держалась за надежду.       В этот момент уголки рта морской драконихи приподнялись:       — Ты пахнешь, как слипшаяся задница…       Словно камень отлег от сердца. Ореола подавилась очередным рыданием, прильнула губами ко лбу Цунами.       Цунами издала почти неслышный смешок. Ореола провела когтями по мокрым от крови сапфировым чешуйкам, размазала слёзы по щекам Цунами. Нет, никогда ещё не было так легко. Никогда не было так радостно и хорошо от того, что самое ненавистное существо на свете дышит, говорит, двигается. Будь у Ореолы возможность, она бы взлетела над свинцовыми тучами грозы и пепла, к луне, и выше — к космосу.