бордовый портрет

Юнги не то чтобы несчастлив, просто еще время не пришло.       Заваливается в кровать, шипит от боли в ребрах, ибо отец опять поймал белочку в результате опьянения. Глаза прикрывает, надеясь сегодня проспать без каких либо приключений. Спокойно, под одеялом, где тепло еще и по причине затопленной им ближе к девяти часам печки. Со спокойной душой, не волнуясь, что ночью кто-то решит прокачать права. Юнги сопротивляться может, однако болят не только ребра, но и то, что под ними, бьющееся неспокойно и криво, не оставляя сил. Желания бороться нет, ибо ничего не поможет, ничего не спасет. Отца хочется вытянуть из всего дерьма и вернуть все во времена, когда мама была с ними. Когда любила Юнги, дарила тепло и заботу, создавала атмосферу внутри семьи. Если бы отец не начал пьянствовать — всего бы этого не было. Не оставила бы женщина своего десятилетнего ребенка и не сменила бы семью. Но она ушла к богатому мужчине, забыла, наверняка, про Юнги, которому уже шестнадцать.       Отворачивается к стене, ибо слышит шаги, зажмуривается и внутри в комочек сжимается. Снаружи нельзя такое совершать: отец опять найдет к чему придраться; жалким назовет, приравняет к женскому полу, ибо Юнги боится. Боится мужчину, который может убить. Мин смирился, лучше уж его так унизят. А если уж слишком самоуверенно выглядит и холодно — получит за храбрость. Это чертово минное поле, где Юнги боится совершить хотя бы один шаг. И сейчас боится, дышит через раз, лежа в кровати прямо и накрывшись одеялом по плечи. Слышит шорох — отец шарится по рабочему столу, где парень занимался учебой до 9 класса: потом его отчислили за большое количество прогулов. Юнги учится-то хочет, но пока что не получается. Слышит маты — отец не смог найти желаемое — а потом ощущает на себе взгляд испепеляющий.       — Под подоконником. Больше у меня нет.       Голос ровный, Юнги был бы рад на шепот перейти, но получит за это, получит не только сейчас, но и утром. Мужчина хмыкает с издевкой, опять что-то бормочет под нос и следует к указанному месту. Забирает, а после не смотрит даже на сына, который кормит его уже два года. Покидает комнату, дом, в котором лишь кухня и комната, в которой и спит Юнги. Поселились тут из-за долгов отцовских, пришлось прошлое большое жилье продать. Деньги оставшиеся стали спонсором месячного запоя, ежедневных издевательств над ребенком, стоило тому появиться на пороге после школы. Зачастую уходил куда-то прочь, на почти сожженные дома, дабы уроки сделать. Жаль, что такое ему доступно лишь весной и осенью: зимой все заносит снегом, да и холодно очень.       Отец после оборзел буквально. Сначала работать пытался, а после оформления себя как малоимущего и инвалида вовсе перестал работать. Ему бы тех денег хватило вполне, много для жизни не требовал, но решил еще и с Юнги стрясти. Парень работать пошел, дабы иметь хоть что-то. Принимать его нигде не хотели, возраст не тот и возможности не те. В итоге он занял место на полставки в ларьке, который один на всю деревню и в нем работать никто не хочет, и проводил там все свое время. Продажа всякой всячины, что является жизненной необходимостью у жителей села, мелкие продукты, такие как макаронные изделия, соль, сахар, хлеб, мясные изделия. Юнги никогда не крал ничего: чист перед владелицей. Она его ценит, но вот возраст и семья парня заставляет относиться к нему с опаской. Бывало, зарплату ему в виде одной трети могли выплатить этими самыми продуктами. Плюсы свои есть, но то, что отцу опять не достаточно несколько тысяч, приведет к плачевным последствиям. Если повезет — недельную просрочку отдадут, возможно, что-то и получше перепадет. За это благодарен женщине неимоверно, работать еще лучше старается, учится даже в документах разбираться.       Пока ожидает покупателей или на обеде, во время которого предпочитает трапезничать быстрой лапшой, может заняться единственным увлечением, которое все еще заставляет пропускать сердце более частые удары — игрой на гитаре. Это станет его профессией, он уверен. Когда отец покинет этот грешный мир. Его держать тут ничто не будет, пытаться спасти кого-то он не станет. Ему часто в школе говорили, что внутри него скрыт огромный талант, и Юнги верил. И сейчас верит, а еще верит в то, что талантливые люди ценятся.       Юнги об этом вновь вспоминает, пока идет до дома с гитарой за спиной. Она стала его лучшим другом много лет назад, выслушивает, как и сегодня, на заброшке, после работы, все накопившиеся, пока Юнги касается нежно струн, зажимая их, по новой играя выученные и придуманные мелодии. Некоторые из них записаны в тетради толстой, что спрятана на работе. Оставил бы дома — отец нашел бы и разорвал все к чертям, а так хоть есть малый, но процент, что не уничтожат. Не смотрит по сторонам, под ногами слякоть ноябрьская, характерная для местного климата, ибо тут снег никогда даже не ложится на сухую землю. Старается ни о чем не думать, ибо в голове мысли всплывают об отце, который наверняка дома и захочет пересчитать получку, а потом надавать по щам. И его вовсе волновать не будет, что остальное дали ему сахаром, солью и макаронами, на которых отец будет жить еще месяц.       Слышит шум под ухом, который возвращает его на землю, в реальный мир. Оборачивается, видит приличную машину, что остановилась в десяти метрах от него — напротив приличного для данных мест каменного трехкомнатного дома, принадлежащего детям умершей старушки, которые не могут его еще продать.       «Какой-то мажор купил дом? В нашей-то глуши?» – усмехается про себя Юнги, стоило увидеть молодого человека, в сером пальто расстегнутом и черной водолазке под ним. Незнакомец осмотрелся и приметил стоящего паренька напротив чужого дома. Юнги не поколебался. Не стыдно смотреть вот так, в наглую, чуть ли не глаза в глаза. Лучше уж тут опозорится и выставить себя идиотом, нежели идти в соседний дом, где и живет. Незнакомец долго на улице не задерживается, следует в дом, захватив какую-то большую сумку. Мажор его этот не зацепил: просто интересно стало.       Вот только Мин еще не знает, что парню этому до мажора не хватает нескольких миллиардов, огромного дома и испорченной души.       На следующий день Юнги вновь с ним столкнется. На месте работы: незнакомец придет за продуктами. Юнги он узнает, но виду практически не подаст. Лишь со слабым интересом будет смотреть на продавца, который поочередно взвесит часть продуктов, а потом посчитает сумму. Получилось не так много. Молодой человек оплатил покупку и кинул последний взгляд на паренька с разбитой губой и слабым синяком под глазом. Незнакомец почти каждый день заходил за свежим хлебом через день - за другими продуктами. Юнги часто останавливался напротив чужого дома и зависал взглядом на горящем в окне свете. Никто не знал в селе, что из себя представляет этот человек, откуда он. Слухов сполна Юнги наслушался от бабушек, ожидающих свою очередь, и даже от средних лет женщин. Сплетни тут - в порядке вещей. Вот только гадко это все со стороны выглядят, когда самый объект разговора стоит за спиной их и листает что-то в телефоне. Игнорирует намеренно, но Юнги видит, что тому неприятно. Ему бы тоже было бы неприятно, если шушукались за спиной и обсуждали всякий срам. А еще девочки, которые собираются группами (будто случайно) напротив чужого дома, делая вид, что гуляют, и наблюдают за видом из окна. Интересна им лишь картинка богатого человека, вот и крутятся.       Юнги в один из таких дней шел домой, смотрел опять под ноги, а потом поднял взгляд, ибо услышал до боли противный смех в двух метрах от него, и поморщится. Девушки не обратят на него внимания, лишь покосятся с высоко поднятой головой. А их же даже не волнует, что Юнги на год старше. Видите ли, пубертат у них начался, формы начинают изменяться, вот и нашли повод гордится.       — Чего столпились? — вскидывает брови Юнги и приостанавливается. Ему даже не важно, что они напротив дома незнакомца — они, блять, рядом с его домом ошиваются. Не ясно, что в голову взбредет. — Валите-ка вы домой, а? Мамка потеряет.       — Завали ебальник, мы не из-за тебя тут стоим.       — Вижу, — и на дом косится.       — Ну вот и вали, а то гитарку поломаем, — смеется одна из них — белобрысая, голубоглазая. Любимица на селе у всех. Юнги вновь противно.       — Я вас, сук, потом поломаю. Идите домой, пока сам туда не отправил пинками.       — Ой, какие мы смелые. Что, батька вчера не все ребра переломал?       — Заткнись, — цедит Юнги, сжимая кулаки, ибо понимает, что сейчас всего парочкой слов не обойдется. Слышит шаги позади, оборачивается. Видит тех, кто шел неимоверно медленно. Трое парней, один из которых является парнем главной девчонки в этой компании. Боком встает, осматривает их всех вместе. Желание уйти появилось максимально быстро, но сейчас за ним спокойно побегут и побьют за такие слова. Ссыклом назовут и посмеются. Остаться тут - тоже не вариант, но может повезти: кто-то отвлечется на что-то поинтереснее, они между собой поругаются и забудут про Юнги напрочь.       — Язык, вижу, длинный. Покажешь? — парень лет двадцати противно скалится, а у Юнги сердце в пятки уходит.       — Не трогайте меня без причины, м? Вот будет повод — хоть до смерти избейте.       — А че ты к ним лез? — склоняет голову на бок другой парень и делает шаг к Юнги.       Мин сглатывает и совершает шаг назад, чуть не запнувшись. Нервно дышит, обдумывает, чтобы такое сказать, ибо в любом случае он виноватым в их понятии будет. Делает шаг назад еще, а после смотрит на дом справа от него, где потухли лампочки на кухне. Чтобы отвлечься, чтобы растянуть время и что-то придумать.       — Ничего я им не говорил. И не лез. Че им тут толпиться? Медом вроде как не намазано.       — А ты уже проверить успел? — и толкает язык в щеку, а девочки смехом заливаются.       — Идите нахуй. Ничего не проверял, не нужно мне это.       Шаг назад. Еще. Понимает, что побьют сейчас - остается только бежать. Разворачивается, шаг большой, переходящий в бег, совершает, но не до конца. Дергают гитару за розетку, тянут на себя и заваливают, оставляя возможность лишь быть в центре круга. Юнги нервно дышит, поднимает взгляд и сглатывает вновь. Видит оскалы чужие, видит злость. Видит желание выплеснуть все это на Юнги, который толком-то ничего не сделал, а сейчас не имеет спасения. Один хватает и отшвыривает в сторону, заставляя встать на колени, а ладонями ощутить щебенку на дороге - ранки останутся. А после ногой надавливают на спину.       Юнги щекой к земле прижимается, ощущает лицом то же, что и руками, а после слышит хруст. И, черт, он готов услышать хруст чего угодно, даже тех же ребер и позвоночника, но это иное. То, от чего на глазах слезы наворачиваются, а в душе все разрывается на мелкие частицы, оставляя ни с чем. Хруст дерева над самым ухом, а потом скрежет кроссовка по струнам, которые Юнги бережет как последние в этом мире. Сглатывает, облизывает губы от осознания, что сейчас лишила судьба его самого дорогого — гитары, подаренный покойной бабушкой взамен той, что он таскал у деда. Судьба лишила его памяти об умерших, чей дом был роднее, где он себя мог себя показать, а не как тут. А не сейчас, пока пытался показаться уверенным в себе и своих словах. Понимал, что ничего хорошего, но, черт, лучше бы позвоночник разнесли к чертям, чем инструмент.       Жмурится, ибо понимает, что сейчас эти уроды шепотом обсуждают, что первым делом Юнги разукрасить. Смеются, а Юнги сквозь землю готов провалиться. Его пинают под бок, а потом наклоняются, не убирая ноги с гитары, и заламывают гриф с таким больным для ушей Юнги звуком. — Эй, чего вы тут третесь? Место другого не нашли? Валите, пока пинка под задницу не дал.       Парень от Юнги отлипает, выпрямляется и закатывает глаза, характерно выдыхая. Кивает влево, а потом вся компания неспешно уходит. Мин от шока не может даже пошевелиться. Вот встанет он, отлипнет от серой земли и что? Осознает, что гитары больше нет, он с разбитой губой и бровью, с расцарапанными ладонями.       Дышит нервно, сжимает кулаки и отворачивает голову в сторону дома с погасшими огнями, и видит перед собой чужие ноги в потрепанных белых кроссовках с замятой задней частью. Потом вдыхает резко, боясь увидеть перед собой одного из тех парней. Глаза поднимает и видит фигуру, попавшую в тень фонаря над ними.       Незнакомец садится на корточки, осматривает чужое тело, в особенности сломанную гитару на спине. Юнги все еще разглядеть его не может, смотрит нервно.       — И чем ты насолил им, что так поиздеваться решили? — парень встает и протягивает руку. — Не волнуйся, не добью.       Голос узнает. Принадлежит человеку, что через день появляется в ларьке и покупает свежий хлеб. Кивает, а потом протягивает руку и встает на колени. Выпрямляется, вовсе не желая это совершать: тело болит.       — Вот же уроды, — выдыхает парень и ослабляет тканевый толстый ремень, прикрепленный к инструменту для удобства носки, снимает через голову гитару. — Что случилось-то? Что-то сказал им, что сделал?       — Ничего, — выдыхает Юнги и опускает голову, смотря на гитару на земле. Вздыхает, прячет руки в карманы.       — Уверен? Я вот - нет. А еще у тебя кровь идет, идем.       — Никуда я не пойду, — Юнги поднимает голову и смотрит в упор. Задумывается, зачем он так резко ответил. Приоткрывает рот, дабы что-то сказать в оправдание за резкость слов. Ему сейчас ничего не сделали, предотвратили избиение. Но, если честно, лучше было бы, если бы предотвратили поломку гитары.       — Идем, говорю. Не канючь, ничего не сделаю плохого.       Молодой человек разворачивается и следует в сторону дома. Знает, что Юнги за ним пойдет. Мин так и делает. Следует не спеша, с чувством тревожности оставшейся. Заходит за ограду, за незнакомцем, потом в дом. Останавливается на входе, пока хозяин уже скинул с плеч ветровку и направился, как понял парень, на кухню.       — Из-за чего пристали-то? — парень вновь появляется в проходе, ища что-то в аптечке. — Идем со мной, нужно обработать. Плохо не сделаю, не волнуйся.       Юнги и сам в это не верит, но недоверие у него ко всему. Следует на кухню, получает кивок от хозяина дома в сторону стула. Юнги садится покорно.       — Куртку сними, у меня тепло, да и неудобно будет.       Вновь кивает, стягивает черную куртку и оставляет ее на полу, рядом с собой. Незнакомец садится напротив, ставит рядом перекись, зеленку, кладет пластыри и ватные диски. Садится поудобнее, цепляет подбородок чужой. Осматривает лицо, после отпускает и наливает на диск перекись, садится ближе.       — Так и будешь молчать? Я же вроде не плохой, — незнакомец прикасается ватой к брови.       — Вроде? — вскидывает обрабатываемую бровь и шипит, глаза прикрывает и морщится, а после ощущает пальцы на подбородке, что вновь возвращают в нужное положение лицо.       — Пока никто не жаловался. Так что?       — Я шел, смотрю, эти дуры столпились. Сказал, чтобы разошлись, а потом и пацаны с их тусовки пришли, решили за слова надавать. Собрались, чтобы опять перед твоими окнами помаячить. Дуры, что сказать… — и ловит на себе взгляд, исправляется. — Перед вашими окнами.       — Можно на «ты», без разницы. Знаю я, что они постоянно тут ходят, смирился уже.       — Но ты окна не закрываешь. Нравится?       — Нет, просто не привык. Раньше в многоэтажке жил, рядом не было окон, вот и не закрывал. А ты, я так понимаю, недалеко тут живешь?       — Соседний дом.       — Ясненько, — парень переходит от брови к губам. Юнги напрягается, ибо не позволял касаться себя никому. Каждое касание приносит только боль. — Еще и гитару сломали.       — Ублюдки… — Юнги поднимает ладони и смотрит на них. Вовсе не злится на раны, но вот гитара.       — Возможности новую приобрести нет? — он склоняет голову набок, заранее зная ответ. Слышал о Юнги достаточно, когда в парке оставаться наедине с собой хотел. О семье его знает от дальнего родственника, живущего тут. Видит, как Юнги поджимает губы и сглатывает. Как отводит взгляд и хочет неосознанно вырвать обрабатываемое запястье из чужой руки. Видит, как у того слезы сейчас из глаз брызнут.       — Не имею. И что с того? — вдыхает Юнги и смаргивает влагу.       — Не хотел задеть, — извиняется молодой человек. И отпускает второе обработанное запястье.       — Похуй, — Мин складывает руки в замок.       — Ты весь холодный. Давай чай налью? Замерз на улице.       — Там не так уж холодно, мне до дома два шага, — домой не хочется. От слова совсем. Уж лучше на улице остаться, чем идти в место, где отец опять буйствует.       — Пойдем.       Хозяин дома оставляет диски на столе и кивает в сторону прохода, а потом покидает кухню и идет вдоль коридора, налево. Юнги не знает, что тот хочет, но все равно доверяет. Лишь бы растянуть момент перед возвращением домой. Осматривается бегло, не примечает ничего особенного, а потом застывает перед комнатой с ободранными обоями, шкафом в углу. Кучей бумаг, свернутых тубой. У стены стоит большой холст на мольберте, на котором изображен пейзаж, вполне ему знакомый. Замирает на входе, осматривая все с огромным интересом. Столько всего, что глаза не успевают обработать информацию.       — Проходи, не стесняйся. Не запрещаю, — парень не глядя кивает на стул, стоящий у стены рядом с подходом, и Мин садится. Хозяин дома продолжает что-то искать в шкафу, а потом поднимается на ноги и покидает комнату. Юнги поначалу захочет пойти за ним, но посчитает не очень правильным, вот и останется сидеть тут. Рядом какой-то испорченный по видимому холст с пейзажем, используемый для смешивания краски, находится, и Юнги берет его, решив осмотреть поближе чужое творение. Красиво очень.       Хозяин дома в соседней комнате шарится под кроватью и ищет необходимый предмет. Тянет руку не глядя по самое плечо под кровать, нащупывает кое-что, а потом слышит звук знакомый и загорается. Достает, осматривает. Смахивает пыль и поднимается на ноги, отряхнув спортивки, а после следует в соседнюю комнату, к Юнги. Протягивает руку с предметом, стоя сбоку, пока младший без разрешения изучает рисунок.       — Потом насмотришься, — хмыкает негромко парень, отвлекая от созерцания, и Юнги на слова голову поднимает резко, смотря с ноткой извинений. Тот показательно ведет рукой, обращая чужой взор со своего лица на руку. А после опускает на колени чужие предмет и следует в конец комнаты, дабы взять стул и поставить напротив Юнги.       Мин смотрит, изучает черный корпус с нарисованным пейзажем в углу. Поднимает взгляд, держась за гриф мертвой хваткой, пусть и понимает, что это не его инструмент.       — Тебе, тебе, — парень довольно улыбается и кивает на гитару в чужих руках. — Я давно не играю, разрисовал пол года назад, наверное.       — В каком это смысле, мне? — Юнги опускает взгляд на корпус гитары и начинает пальцами поглаживать его. Глаза загораются, душа от радости на седьмое небо отправляется. Созерцание шедевра на предмете, который может явить на свет шедевры Юнги.       — В прямом. Ты не заслужил того, что твою гитару сломали. А мне не жалко отдать, честно. Тебе нужнее.       — Мы же даже не знакомы, — все еще не доверяет Юнги, но гитару принимает, к груди прижимает, слабо обнимает, смотрит на хозяина дома.       — Чон Хосок. А ты Юнги, если я не ошибаюсь.       — Не ошибаешься, — Юнги отводит взгляд в пол и облизывает губы, шмыгает носом. — Я правда могу забрать? Прям навсегда? И играть когда захочу? И потом не возвращать?       — Конечно.       — Спасибо. Огромное спасибо! Я правда очень благодарен, ты даже представить не можешь, — Мин слабо улыбается, поджав губы, а после нервно бегает комнате глазами, дабы завязать разговор и не выглядеть идиотом. Внутри слишком много эмоций, сменяющих друг друга, выбивающих Юнги из привычной, безэмоциональной колеи и обезоруживающих его тем самым. Мин не привык кому-то говорить слова благодарности искренние, но сейчас это именно так. По-настоящему он благодарит человека, с которым только-только познакомился и с которым теперь хочется общаться. Хочется найти решение, как отблагодарить как следует. Не так часто ему дают что-то просто так. — А… это все твое?       — Мое, — кивает парень и расслабляется на стуле, откинувшись на спинку. — Нравится? Только честно, не приукрашивай из-за того, что я тебе подарил гитару и… — Ты издеваешься? — склоняет голову набок Мин. — Только не надо мне тут. То, что я успел увидеть, прекрасно выглядит. Я бы никогда так не смог, хотя и очень хотел бы.       — Я не издеваюсь, мои работы полны недочетов. Вот я никогда не научусь играть на гитаре так, как это делаешь ты. Я уверен, что у тебя очень красиво получается.       Об этом слышал по тем же сплетням. Заинтересовало его это очень, ибо творческих, таких, как он, людей он видел не очень много, не удалось лично встретиться, а уж тех, кто живет своим делом — подавно. Хотел как-то встретится, но кроме как встреч в ларьке у них не было, да и те, чисто деловые. Видел пару раз по дороге домой и в парк, но и там смелости не хватало.       — Ты издеваешься? — Юнги склоняет голову уже на другой бок и вскидывает не больную бровь. В очередной раз не верит, ибо похвалу не получал уже долгое время. Вот тебе, сначала гитара, сейчас похвала. Что творится вообще?       — Нет. Тебе просто нужно научится принимать похвалу и подарки. Я, конечно, понимаю, что это сложно, но плохого я тебе не желаю. Причин нет, да и желания.       — Но ты судишь по тому, что еще не слышал.       — Сыграешь?       Сыграет. Неспеша, вспомнив одну из выученных мелодий. Нежно, трепетно, перед этим настроив гитару. Прикрыв глаза, переместившись со стула на холодный пол, сложив ноги по-турецки. Опустив голову, позволяя волосам светлым, за обесцвечивание которых получил от отца неплохо, скрыть его лицо. Пока губы беззвучно шепчут несвязные строчки, которым не суждено быть раскрытыми никому, даже самому близкому. Ощущая на себе взгляд нового знакомого, забегающего иногда в ларек, но не обращает внимание, ибо сейчас ему не важно это совсем.       Чон творческих людей любит. Общаться с большим количеством таких ему не было дано судьбой, пусть и очень хотел. Не самый общительный человек, часто пропадает из диалога и забывает про него вовсе, ибо теряются силы, или уходит полностью в рисование. Может, это и вовсе выгорание, что настигает регулярно. Он пол года бьется, старается хотя бы что-то нарисовать и создать новое, чтобы вернуть прежнюю жизнь, в которой он утопал в своей стихии.       Смотрит, следит за ловкими пальцами, что прижимаются к дорожкам грифеля и задевают струны в области розетки, от чего и слышна завораживающая мелодия. Беззвучно встает, проходит к столу стоящему впритык к окну, берет скетчбук, купленный три недели назад, перед приездом, и садится обратно. Так же беззвучно, не нарушая чужой покой и не становясь катализатором возвращения Юнги в реальный мир, который, очевидно, не особо его радует. А жаль. Очень.       Открывает на первой странице формата А3, не боясь испортить ее, с пола вновь в руки берет карандаш мягкости 4В, ибо любит для скетчей именно такие, поднимает взгляд и отсаживается дальше, чтобы побольше запечатлеть. Легким движением руки рисует линию, потом еще. Отображает сначала контур всей композиции, которой является сам Юнги, а потом начинает прорисовывать чужие черты лица видимые, складки одежды. Гитару в чужих руках, изящные пальцы, которые создают музыку, заполняющую комнату и ее пределы. Эйфория витает в воздухе. Юнги все так же играет на гитаре, не замечая Хосока, погрузившегося в рисование с головой.       Наконец младший открывает глаза, поднимает голову и видит перед собой Хосока. В работу над чем-то погруженным и вовсе не обращающим внимания на внешний мир. Что-то чиркает в блокноте, склонившись над ним так, что движения карандаша не заметны.       — Я, походу, обнаглел…. — Юнги поджимает губы, после того, как проговорил слова полушепотом, дабы не нарушить чужое умиротворение.       — А? — Хосок отрывается от листа бумаги и созерцает Юнги, положившего рядом с собой гитару.       — Я, наверное, засиделся, — добавляет «наверное», ибо надеется, что не так все это. Не хочет сейчас уйти в темноту за окном, к отцу, который побьет за отсутствие и стрясет последнюю копейку. У Хосока хорошо. Очень. Тепло, уютно, светло. Сам Хосок хороший, вон, заступился, домой привел, раны обработал, гитару подарил. Еще и чай предложил, от которого Юнги сейчас бы не отказался, ибо ощущает себя комфортнее и спокойнее.       — Почему? — Хосок закрывает блокнот и кладет его рядом с собой. Голову рукой подпирает, локоть которой поставлен на коленку.       — Ну… — замялся тот, — ты сидишь, своими делами уже занимаешься. А я тут на гитаре брякаю, хотя мне никто не разрешал. Мешаю, наверное, — надеется, что Хосоку он не создает дискомфорт, а наоборот помогает расслабиться. Что тому нравится, и он не тяготится желанием поскорее прекратить это.       — Но я этого не говорил, — Чон поднимается на ноги. — Ты, наверное, уже задницу на полу отморозил. Он холодный. Идем.       — Куда? — Юнги встает и смотрит тому вслед.       — Раз ты все еще тут — я обязан напоить тебя чаем. Ты выглядишь замерзшим.       Останавливается, смотрит на Юнги. Тот мнется, но видит, что Хосок ничего плохого не сделал и от сердца все говорит. А может все только по той причине, что Хосок знает о семье Юнги? Тогда ему еще более неловко, ибо все совершается из жалости. Сочувствие противно ему, но только в свою сторону. В сторону Чона он ее проявит в случае чего в огромном количестве, даже не задумываясь. Не задумается тогда о том, что привязался слишком и отпускать не хочет. Не хочет покидать дом, который для него сейчас лишь немного комфортен.       — Как скажешь, — Юнги поджимает губы и следует скромно за Чоном, внутри ощущая какие-то давно отсутствующее тепло. От этого становится неспокойно немного, ибо не знаешь, что ожидать. Садится на тот же стул, где и сидел примерно полтора часа назад.       Хосок ставит чайник на подогрев, заглядывает в холодильник и на момент задумывается. Он успел забыть, что не готовил ничего уже вторые сутки. Но он уверен, что пустым чаем сейчас поить не стоит, да и не очень вежливо получится. Достает классику для себя — колбасу и сыр, — ибо живет исключительно на бутербродах и редко что-то более сложное готовит. Желания нет, да и нет того, ради кого стоит стараться. Нарежет быстренько все и выложит на ломтики хлеба, а потом поставит все на стол. Нальет кипяток в кружки приличного размера с изображением ночного неба Ван Гога, закинет чайные пакетики, добавит сахар. Поставит и это перед Юнги, пока тот не отрывает взгляда от окна. Чон покосится туда же, потом задумается. Подойдет к нему.       Жалюзи медленно сходятся в центре окна большого, Юнги смотрит теперь не в темноту, а на хозяина дома. Чон смотрит в ответ, проходит к столу и садится напротив паренька.       — А зачем закрыл? Вроде сам сказал, что любишь открытыми держать.       — Нам будет комфортнее и спокойнее, — Чон отпивает чай и кивает на кружку чужую. — Я сегодня еще не ужинал, поэтому смею предложить составить мне компанию. Я не гениальный повар, редко что-то готовлю, живу в основном на бутербродах. Приятного аппетита.       — Спасибо. Тебе тоже.       Хосок трапезничать начинает первым. После к еде притрагивается и Юнги, поборов стеснение. Чон сам предложил.       — А тебе уже надоело меня слушать, раз занялся своими делами? — осторожно спрашивает Юнги и отпивает горячий чай       — С чего ты взял? — Хосок надкусывает бутерброд.       — Ты там своими делами же занялся, — Юнги делает тоже самое и подпирает голову рукой, смотря на Хосока, находящегося в полном покое, несмотря на то, что происходит на улице. Там вновь шумно - звук проходит сквозь приоткрытое наверх окна: в доме душновато из-за натопленной печки. Хотелось бы Юнги так же легко сохранять внутреннее равновесие, а не как сегодня: вспылил, можно сказать, без причины.

И с опозданием домой на два часа.       — А кто сказал, что к тебе это отношения не имело? — Чон поднимается из-за стола. — Сейчас вернусь, ешь.       Юнги кивает и продолжает ужинать. Чон возвращается в комнату, которую по праву можно назвать творческой, поднимает с пола блокнот и возвращается. Садится за стол вновь, протягивает блокнот. Юнги облизывает губы и смотрит на него, а потом протирает на всякий случай чистые пальцы. Тянется к блокноту, продвигает ближе. Открывает аккуратно, слушая скрип переплета, а после поворачивает к себе вертикально и проводит пальцами аккуратно по краю, ибо знает, что касания самого рисунка могут размазать след грифеля.       — Я, конечно, не художник, но…       — Цыц, — Юнги резко поднимает голову, — не говори так. Иначе получишь, — и возвращается к рисунку. — Это очень красиво. И как вы, художники, только это делаете?       — Что делаем? — хмыкает Хо и склоняет голову на бок, подперев ее, нарываясь на похвалу. Нравится ему это очень, а Юнги сейчас пребывает в творческом шоке от скетча простого. Чон видел и то, как глаза загорелись при просмотре не получившейся картины.       — Рисуете. Создаете такое, — показывает на лист бумаги, и его голос становится тише.       — Если понравилось — забирай себе. Только позволь сначала сбрызнуть лаком, чтобы не размазался.       — Честно?       — Честно-честно. Только взамен хочу получить кое-что.       — И что же? — Юнги ставит в сторону пустую кружку.       — Сыграешь еще?

Сыграет.       Сядет на то же место в комнате с ободранными обоями. С гитарой черного цвета, на которой нарисован пейзаж. Опустит голову и проведет пальцами по струнам дорогого инструмента, поднимет взгляд - отнюдь не пустой - на Хосока. Вопросительный. Внутри хранящий много чего, но Юнги часть только покажет. Чон кивнет молча и включит в темной комнате светильник одинокий на захламленном столе, что даст мало освещения.       Сыграет вновь давно заученную мелодию, иногда посматривая на Хосока, что сидит на подоконнике и смотрит на малиновый закат, рисуя его пастелью. Отвернувшись от Юнги, но все равно оставляя его в разуме в самом центре. Мин это понимает частично, смотрит на Хосока изредка, погруженного в работу, как и до этого. Упирается ногами в подоконник глубокий, садится поудобнее на столе, поднимает взгляд и сравнивает переход малинового цвета в фиолетовый, а потом в голубой и глубокий синий. Размазывает пальцем, поднимает перед собой и вновь сравнивает, тянется за другим цветом позади себя, и встречается взглядом с чужим, изучающим. Чон мягко усмехнется и возвращается к рисунку, а после останавливает взор на уходящем солнце.       Юнги вскоре прекратит играть: пальцы заболят, а мозоли станут куда крупнее, чем у него были. Такого достигал лишь когда очень-очень плохо было душевно, и он выплескивал всю боль и досаду. Сейчас этого не хотел: старался подарить умиротворение и позволить насладиться его игрой, что вскоре Хосоком самой лучшей из всех будет признана. Юнги же в ответ признает чужие творения и навыки тоже самыми лучшими.       Хотел сейчас лишь понравится как творец такому же творцу понимающему. Это получилось, он надеется, пусть и слабо. Хосок вновь не реагирует на то, что Юнги прекращает игру. Вновь погружен с головой, выпадает из мира ровно так же, как и Юнги до момента созерцания работающего Хо.       Хосок отвлечется лишь спустя полчаса после прекращения мелодии, ласкающей уши. Повернется к Юнги дабы узнать, по какой причине тот прекратил, и показать законченный рисунок, что станет в глазах младшего очередным шедевром. Ответ не получит, ибо Юнги не ответит. Мин сидит спиной к стене, положив ладонь на корпус гитары. Вытянув ноги расслабленно, глаза прикрыв. Уснул, наблюдения за творящим Хосоком, сам того не осознав. В глубокий сон впал, не оставив Чону возможности его так легко разбудить. Никто его не тронет, никто посреди ночи руку не поднимет. Он, мать вашу, давно так себя не ощущал. Будто вокруг выстроился барьер, как в той старой игре про феечек винкс. Хосока и стал тем самым барьером, а сам хозяин - создателем, позволившим Мину скрыться от невзгод.       Хо смотрит на такого минут пять, путаясь в мыслях. Хосоку от этого больно. Такое чувство, будто он сам это пережил, и перед ним сейчас он сам в молодости, в период, когда события такого характера были не редкостью. Чон такого не пережил, но сейчас он понимает все чувства, что смог распознать в чужом взгляде. Душа сосредоточена на младшем, что мирно спит на полу. Тот ощутил на языке горечь реальности и жестокости в столь раннем возрасте, потерял доверие ко всему, даже светлому.       Он покинет комнату, оставив свет на столе рабочем. Пройдет в спальню, вернется с одеялом и подушкой, на которых спит. Разложит на полу, опустит тело чужое аккуратно и устроит голову на подушке, а после накроет теплым одеялом. Осмотрит вновь, пройдет к столу и потушит источник света. Он оставит Юнги наедине со сном спокойным, в котором тот наверняка нуждается очень.       Хосок уснет в пустой кровати, но ему не будет холодно. Ибо Юнги сейчас тепло, а это важнее.