бордовый портрет

Юнги сыграет.

      Не один раз. Как и появится на пороге дома, владельцем которого все также остается Хосок. Человек, узнавший судьбу Мина, который не смог пройти мимо. Он с удовольствием примет, оставит рядом с собой подростка, которой все так же, как и в день их знакомства, готов сделать все что угодно, лишь бы отблагодарить за столь дорогой Юнги подарок. Чон не скупой, неиспорченный, просит только сыграть ему еще раз и еще, когда они уединяются уже не на кухне, где Хосок демонстрирует изредка свои умения в готовке, а в творческой комнате с ободранными обоями, небольшими зарисовками акрилом и гуашью на них. Эти украшения интерьера похоже на те нарисованные на хостах картины, что стоят рядами вдоль стены и являются единственным доходом художника.       Хосок редко позволяет кому-то так себя называть. Мнение в голове о том, что художник — это человек, который признан огромным количеством людей и владеет техниками рисования на уровне богов, зародилось еще в подростковом возрасте и остается неизменным по сей день. Сам он того не достиг, но Юнги и этого хватает: он считает Хосока самым настоящим художником. Хосок признан Юнги. Скромным неокрепшим человеком, творческой личностью, что верит искренне в успешное будущее молодого человека.       Сейчас Юнги возвращается с работы, смотря под ноги себе и думая о своем. Точнее, о Хосоке. О прошлой их встрече, о том, как они прелестно посидели с чашкой чая на заснеженных ступенях дома, а после вернулись в помещение. Юнги тогда уснул на диване в гостиной, смотря с Хосоком что-то незатейливое по телевизору и вяло ведя беседу ни о чем. Воспоминания эти так душу греют, что аж улыбаться подобно дураку хочется. А еще плакать от счастья, что его на наконец-то поняли. Такое ему только раз в жизни удалось ощутить. И только с человечком, в дверь которого он постучит кратко двумя ударами костяшек пальцев, после возвращения из родного по рождению, но чужого по ощущениям дома.       В дом родной он пройдет осторожно, оставит конверт со всей выручкой на столе и развернется, спеша покинуть кухню. Отец не спит: лежит в спальне лицом к стене на раздвинутом диване и негромко дышит, вслушиваясь в обстановку. Юнги осмотрит того и закатит глаза, понимая весь план чужой моментально. Он подаст голос, который стал звучать немного увереннее со времен появления Хосока в их селе.       — Деньги тут все, премии в этот раз не было: хозяйка сама концы с концами сводит. Часть было выдано продуктами, их я еще вчера принес, сам найдешь, — Юнги разворачивается и делает шаг к выходу.       — И куда это мы собрались?       — Туда, где меня как боксерскую грушу не используют. Да, представь себе, такие места все еще существуют.       — И к кому же мы подлизываемся или подсасываемся? Насчет второго намного больше уверен. Не зря же ты у нас крашенный.       — Волосы я только осветлил, да и это ничего не меняет.       — Да что ты говоришь? Что-то не верится.       — Не хочешь — не верь. Мне без разницы.       Юнги был уверен, что буквально каждая творческая личность, независимо от гендера и воспитания, если в нее ткнуть пальцем, будет владеть рядом ярких отличий, будь то ориентация, взгляд на жизнь и социум или же — творчество, непохожее на то, что таковым принято считать. Мин всегда приравнивал себя именно к третьему и второму типу, но никогда не находил в себе первый. Его никто не интересует: он в отношениях с с музыкой и гитарой. В Хосоке сильных отличий в этом плане Юнги не находил. Да, и чужие сексуальные предпочтения его волнуют в последнюю (почти, просто интересно) очередь, да и не возникало мысли об этом спросить.       Хосок умеет видеть любовь и эстетику там, где ее вовсе нет. В листве гадкой, ибо промокла, и грязной, ибо завяла. В луже серой, как и все в осеннюю пору. В ветке сухой и обломаной. Все это переносится на холст, а позже будет продается долларов за двадцать на разных сайтах. Это средняя цена картин: бывает и выше, но Хосок никогда не просит много. Он живет творчеством, потому и не хочет становиться конвейером, бездушно печатающим одну картину за другой. Его любят как творца, поэтому с удовольствием сверху накидывают еще десяток, дабы помочь и, может, остаться в памяти одним из отличившихся ценителей прекрасного.       Видит эстетику и любовь в Юнги, что сидит на краю тех же ступеней деревянных, глотает горячий кофе и на подоле куртки ерзает задницей, спасаясь от холода. В его осветленных прядях — полуживых, но не портящих вид младшего. В разрезе глаз, что так непохож на Хосоков: взгляд Юнги спокойнее, мягче. В мочках ушей, на которых проколотые ранее дырочки — по две с каждой стороны — затянулись немного, но все еще готовы вновь ощутить тяжесть дешевого металла. Видит эстетику и любовь в уснувшем на его плече подростке, что изредка нервно сопит и обнимает себя, защищаясь от внешней боли. В том, кого после накроет пледом, кому аккуратно зачешет светлые пряди. Осмотрит спокойное лицо еще раз и оставит поцелуй на виске или макушке, благодаря безмолвно за то, что снова вернул одинокого художника к жизни, стал музой.       Мин ощущает это прикосновение, но утром забывает вовсе. По этой причине вопросов и не возникает. Один раз, когда его посчитали вновь глубоко спавшим, Юнги ощутил поцелуй где-то в волосах и невольно залился румянцем, ибо его раньше никто не целовал. Ни девчонка со школы, ни мама, ни бабушка, которая слишком далеко от них. Никто не дарил тепло. Тогда он хотел получить оправдания и понять причину, но решил не крушить между ними эту идиллию, дабы оставаться в атмосфере еще долгое время. Мину так — до чертиков комфортно, да и Хосоку тоже. Вот и решил Юнги в тот вечер не подавать виду. Выдал его лишь румянец, но Хосок на это лишь усмехнулся. Старший направился в спальню, где пробыл до пробуждения младшего, нуждающегося в хорошем завтраке и приятной прогулке.       Конец зимы. Новый год уже прошел, Хосок покидал это место и ездил к родным, а Юнги оставался тут, в этом же доме. Ему разрешили. Позволили укрыться от невзгод, что приносит в этот праздник алкоголь. Позволили от отца спрятаться, что и получилось вполне. Тот лишь пару раз видел парня на рабочем месте, когда приходил тратить трудом нажитые деньги своего сына и выговаривать тому гадости. Юнги проигнорировал его слова: намного крепче внутренне с того момента, как он стал близким человеком одному художнику. Домой старается возвращаться реже. Только иногда заглядывает, проверяя, жив ли отец вообще. Смерти он тому не желает. Просто попытки вытянуть падшего с дна закончились, пусть и очень хочется спасти его.       Зима. Это время года Юнги любит, но не любит Хосок, ибо красок не остается в природе, и приходится довольствоваться либо горами снега, либо фотографиями, сделанными ранее. В это время года он вообще утрачивает желание творить, но появление на пороге паренька, который сначала бережно обстукивает ботинки от снега на пороге, сметает его, а после стучит в дверь и ожидает открытия, в момент разбивает этот состояние. Все уныние исчезает, внутри желание появляется лишь одно — провести с Юнги как можно больше времени и позволить тому улыбнуться. Улыбка Юнги для него — самая дорогая награда сейчас. И для того, чтобы ее получить, ему достаточно всего лишь открыть дверь и с улыбкой впустить младшего в дом.       Сейчас он это и делает. Проходит на веранду, а после подходит и к самой входной двери. Осматривает уставшего младшего и кивает в сторону входа, позволяя пройти.       — Что-то случилось?       — Устал, — пожимает плечами Мин и снимает обувь, проходя в прихожую. — Еще к отцу заходил, оставлял деньги.       — Он вновь с тебя все вытряс? — волнуется лишь о том, что Юнги при таком раскладе ничего не достается. Парень опять окажется ни с чем.       — Нет, он не может забрать больше, чем я даю, — Юнги поднимает на молодого человека взгляд и стягивает куртку, шмыгая носом. — Раньше я прятал деньги дома, а там он мог их найти, так как знал, что я их прячу. А сейчас? Сейчас я их оставляю у тебя. Остатки прошлой премии на полочке лежат, — Юнги загадочно улыбнулся.       — Ты сегодня странный. Будто что-то намечается, — Хо следует на кухню и ставит чайник.       — Не угадаешь даже. Но ты попытайся хотя бы, а то неинтересно, — Мин садится за стол и ставит аккуратно пузатый рюкзак рядом.       — Хорошо-хорошо, попытаюсь, — смеется Хосок, наливая в большие кружки чай и садясь напротив.       — Вот и молодец, пытайся, — Юнги усмехается, складывая ноги в позу лотоса, дабы согреть их побыстрее.       — У тебя хорошее настроение?       — Да.       — Тебя что-то порадовало сегодня?       — Нет, не только сегодня.       — Премию покрупнее выписали.              — Боже, Хосок, деньги мне эти не нужны, сам знаешь. И я же сказал, что это происходит регулярно.       — У меня что-то похожее происходило?       — Буквально пару месяцев назад.       — День рождения?       — Да, у меня день рождения.       В марте здесь всегда холодно. Юнги похож на такую погоду: обычно выражение на его лице такое же холодное. Однако Хосок сейчас видит другое. Видит робость в глазах, что после слов моментально были опущены. Видит и подрагивающие, покрытые мозолями пальцы, сминающие ткань свитера черного.       — Тебе семнадцать исполнилось?       — Да, ты угадал, — Юнги поднимает взгляд.       — Угадал и запомнил, — Хосок отпивает чай. — Поздравлять я не умею, могу лишь пожелать исполнения всех твоих сокровенных желаний.       Не умеет поздравлять, да и не пытается выпендриваться перед тем, кто преподнес в феврале ему поздравление, ставшее самым лучшим за все двадцать три года жизни Хосока.       «Пусть у тебя все в жизни будет хорошо. А если жизнь повернется к тебе задницей — поимей ее как следует».       Юнги в тот вечер расслабился пуще обычного, пусть они с Хосоком и не пили. Но так намного лучше. Провели время за кружкой чая и тортиком, купленным Чоном, за беседой и более глубоким посвящением Юнги в жизнь чужую. Парень узнал о том, что Хосоку дом достался от покойной бабушки. Семья Чона не посмела идти наперекор, поэтому Хосок занял дом сразу после окончания колледжа. Чон и раньше готов был переехать, но возможности не было.       Юнги в тот вечер рассказал ему о своих первых предположениях и извинился за них даже. Мину неловко стало, ибо не очень-то красиво это предвзятое отношение со стороны выглядит, но Хосок не злился. В их жизни появилось просто еще одно небольшое воспоминание, присоединилось к остальным, количество которых только растет.       Этот день рождения тоже останется на долгое время в памяти.       — Знаешь, обычно я праздную этот день в одиночку. Торт куплю и устрою себе мини-праздник где-нибудь. Как только задница от такого количества сладкого не слипалась, не понимаю, — Юнги наклоняется к рюкзаку и расстегивает его, а после вынимает пластиковую основу со сладостью, из-за исчезновения которой рюкзак принимает привычную для себя плоскую форму, — но сегодня я не мог такое себе позволить, — а после ставит торт на стол между ними и смотрит на Хосока, что внимательно слушает. — Ты позволил мне принять участие в праздновании твоего дня рождения, поэтому я обязан сделать то же самое.       — Ты волнуешься? — задает вопрос младшему, пусть и не в тему немного, вызывая ступор у того.       — Блин, Хосок, будто ты не видишь это. Я же не о фигне сейчас какой-то говорю, так еще и в первый раз, — вздыхает без обиды тот и смотрит на Хосока. До этого он мельтешил глазами по полу и стенам, изредка смотря на зашторенные окна позади старшего.       — Просто ожидаю подтверждения, — хмыкает Чон.       — Да, волнуюсь я, блин. Еще как. Ты же не кто попало.       — Разве?       — Вот представь себе! Ты не кто попало.       — А чем докажешь?       Юнги кидает взгляд, полный желания испепелить за то, что сейчас ему придется отвечать. Ему такое тяжело говорить. Злится, но не на Хосока — на себя, а после привстает на стуле и, опираясь локтями о стол, отвечает:       — Тебе сейчас предоставили честь отпраздновать мое день рождение, так что прекрати искать подтверждение своей значимости.       — Ох, можешь считать, что я польщен, — усмехается Чон и протягивает руку к чужому лицу. Он расслабленно сидит на стуле и касается чужих волос, накручивая их у виска — места, к которому вчера притронулся губами. Юнги не колеблется, смотрит в упор. Сдаться сейчас — самое ужасное, что может совершить.       — Не «могу считать» — ты обязан быть польщенным. У тебя теперь есть такая привилегия.       — Считай, что я тебе по гроб жизни обязан за это. Ты много подарил мне, — Хосок проводит тем же пальцем по чужой скуле, опуская затем руку на стол.       Юнги вновь не колеблется. Их никто не увидит, лишнего о них не подумает. Слухи не пустит, пусть и не о чем даже. Другим не понять — вот еще одно отличие художников.       Каждый художник чувства по-своему выражает. Хосок один из таких, Юнги тоже. Зачастую особенность эта отпугивает и остается неясной. Однако она может быть понята другим творцом, что также отличается сильно от остальных.       Юнги в такие моменты не хочет отстраниться и состроить недовльное лицо. Он смотрит мягко, ибо хочет получать заботу и внимание. Отнюдь не от любого человека, а от Хосока. От человека, который хоть что-то ощущать позволяет.       — Чай остынет, — усмехается Юнги, проводя по чужим волосам ладонью, и садится на стул, а после принимается аккуратно открывать прозрачную пластиковую крышку шоколадного торта.       — Подогреем, нальем еще, в чем проблема?       — Отвянь, — гадко усмехается младший и поднимается из-за стола, дабы взять нож и тарелочку с чайными ложками.       — Может, тебе просто слишком нравятся эти касания? — Чон закусывает губу, дабы не заулыбаться, ибо видит, что в ступор того вогнал. Нет, не волнует(почти, ради интереса), к какому полу тянет младшего. Для них такие подколы — вполне норма, как для старшего и младшего брата.       — Ага-ага, да. Следи за собой, а то пальцы в задницу засуну, осознать не успеешь.       — Торт режь уже.       Обычно Юнги в день своего рождения съедал торт прямо на работе, после окончания смены. Целиком прямо. Позволить себе может, да и на душе хоть какая-то сладость ото дня остается. Сейчас торт почти целиком съеден будет, он разделит его с собеседником, внимательно слушающим рассказ Юнги о жизни.       — Знаешь, а я ведь уже сто лет не праздновал с кем-то. Даже не день рождения — любой праздник.       — Ты не мог сто лет не праздновать, тебе только семнадцать от роду.       — Не бухти. Не об этом я. Типо, уже лет семь-восемь. Мама ушла давно, а там отцу уже и дела до меня не было. Раньше она что-то устраивать пыталась, тогда возможность была. Мы не от сюда родом вообще, из более крупного поселения, городка небольшого. Сейчас же я даже не знаю, где она. Уехала, мной не интересуется. Я, вроде как, еще существую, но она, видимо, забыла. А в чем моя вина-то? Я же себе ни отца, ни мать не выбирал, так какого хуя я виноват-то? — Юнги поднимает взгляд, тут же опомнившись. Он редко что-то такое выговаривает, только если сам себе, шепотом. Но сейчас против правил личных пошел неосознанно: ассоциации дня рождения как дня одиночества и возможность высказать наболевшее в тишину, никуда не пропадали.       — Хочешь — выговорись. Мне от этого хуже не будет, а тебе станет легче. Не волнуйся.       — Уверен? Я не специально, просто само получилось, — Юнги сглатывает и отпивает чай, лишь бы хоть как-то совладать с собой.       — Уверен, Юнги. Уверен.       — Да что мне сказать-то? Да, на жизнь я обиженный: судьба обидела. Да, ничего не хочу, лишь бы меня не трогали. Да, я тот еще гаденыш, вечно хмурый и отстраненный, стоящий в стороне. Никому я такой не нужен, я это знаю давно.       — Почему же? А как же я?       — Ты — совсем другое.       — Просто ты так говоришь, будто в этой жизни у тебя никого нет.       — Это я тебе жалуюсь на то, что было до тебя. Просто я уже не знаю, куда от этого деться.       — Деваться никуда не нужно. Лицом к лицу встать стоит и принять это.       — Принять не получится. Я ответы же не получу.       — Тогда у меня есть другой вопрос, на который я могу получить ответ. Почему я — другое?       — Много причин для этого. Ты рядом со мной — это раз. Ты слушаешь мое нытье — это два. Ты подарил мне ни за что гитару — это три. Ты разрешаешь оставаться у тебя — это... я уже сбился со счета, не важно. Ты творческий человек, поэтому понимаешь меня, а это очень важно.       — Я не настолько важен, не перегибай.       — Важен, — Юнги поднимается со стула и опирается руками по обе стороны стола, смотря на Хосока, что вновь расслаблен, в упор. — И я не перегибаю. Прими свою значимость.              — Звучит как признание.       — Да хоть как приглашение в постель — не важно.       Не то чтобы они втюрились друг в друга, просто не время еще. Успеют еще, когда на улице подует осенний ветер.       Хосок ездил в город к родным, продал там более двадцати картин, нарисованных под чужую игру на гитаре. Это дало неплохую прибавку к накоплениям. Еще поработал уличным художником — такое тут ценится. Юнги же в это время работал на том же месте, в тайне от всей деревни проживая в доме Хосока, который со спокойной душой оставил тому ключи. Их улица почти пустая: слева от дома Юнги живет пожилая пара, а справа — никого. Парочка домов сбоку через дорогу, но там постоянных жильцов нет. Отцу прибавку сделали к пенсии по инвалидности, а Юнги умело убедил того, что ему больше премии не выдают, а зарплата на пятую долю уменьшилась. Мужчина поверил, и Юнги получил возможность отложить деньги хотя бы на что-то. Гитара есть, а чехол для нее Хосок подарил спустя неделю со дня рождения младшего, после поездки в город, и теперь он ценится не меньше самой гитары, ибо от человека важного.       Осенний ветер вот-вот сменится снегом.       Юнги следует по дороге, подходя к дому, имя владельца которого узнал год назад на этом же месте. Сейчас тут нет тех девиц: хватило одного раза, да и наличие Юнги на постоянном уровне около этого дома вызвало бы много вопросов. Однако сплетни не волнуют его. Тут тихо. Трава за оградой дома Чона после знойного лета посерела. Посаженные на участке овощи были собраны человеком, которого Хосок назвать хозяином дома вторым может. Хотел бы.       Осматривается вновь, зависает на доме отца, отмахиваясь от мысли пройти туда и разузнать обстановку: страшно до сих пор. Вздыхает и следует за ограду, замечая на ступеньках Хосока.       — Задницу не отморозишь? — усмехается Юнги и садится рядом с хозяином дома.       — А чего ты тогда сел?       — Не идти же мне в дом одному, а?       — Да просто так вышел. Скучно, — пожимает плечами тот и выкидывает палочку, которую ломал на протяжении десяти минут.       — Не замерз? Сегодня ветрище такой, аж противно.       — Нет пока. Но скоро замерзну.       — Будем ждать, пока ты не сможешь встать со ступени, или пойдем сейчас?       — Идем, еще я тебя морозить буду.       Проходят в помещение, снимают верхнюю одежду. Юнги по хозяйски следует в ванную, дабы ополоснуть лицо и руки, а Хосок засыпает на кухне уголь в печку и следует к младшему, не забыв включить мотор, что прогоняет по трубам горячую воду и согревает комнаты.       — Я есть не хочу, продукты у меня есть в рюкзаке, разложишь, а? Я устал просто, — протягивает последнее,довольно улыбаясь, стоит только Хосоку согласиться и захватить рюкзак с собой. Продукты покупают по очереди, давно завелось такое.       — Сегодня учет был или привоз?       — Привоз. Почему все это на мне-то, а? Я же еще несовершеннолетний, а эта женщина все на меня повесила, — молодой трудяга падает на диван в гостиной и прикрывает моментально глаза, не желая больше ничего ощущать.       — Я могу помогать тебе, если можно.       — Нет уж. Еще на тебя вешать такие заботы. Не стоит. Привоз не так часто, не волнуйся.       — Мне не сложно.       — Я в этом уверен, но не стоит обо мне так сильно волноваться.       — Как скажешь, — пожимает плечами Чон и закрывает холодильник. — Чем займемся? Хотя я ответ знаю, — и появляется в проходе, позволяя видеть себя, — у меня не остается выбора, кроме как валяться рядом с полуживыми.       — Устал тут только я, не заставляю со мной страдать.       — Я сегодня порисовать хотел бы. Настроение хорошее.       — Вижу, очень хорошее, — Юнги вновь опускает веки и слабо улыбается.       — Составишь мне компанию?       — Составлю, куда я денусь.       Всегда составляет. Садится на стул, сидя на котором когда-то, получил в подарок гитару. Осматривает по новой комнату, следит взглядом за Хосоком, что садится за мольберт. Старший осматривает Мина по новой, склоняет голову на бок и своим мыслям усмехается.       — Сколько мы знакомы?       — Год примерно, — пожимает плечами Юнги и склоняет в противоположную сторону голову. — Сейчас это так важно?       — И за этот чертов долгий год я ни разу приличным портретом не удостоил свою музу?       — Ты посвятил мне тонну скетчей, не забывай это. Да и когда я успел стать чьей-то музой? Даже не припомню. И каким образом? Я же ничего не делаю.       — Скетчи — это рисунки, сделанные наспех и не доведенные до идеала. Они из себя представляют лишь поверхностные образы. Этого для тебя будет мало. И не спорь.       — А музой-то когда я стал? Я же ничего не даю тебе.       — Ты стал музой с тех пор, как появился на ступенях моего дома. Когда я тебе гитару подарил. И остаешься ею по сей день. Я обязан запечатлеть тебя.       Юнги смирится. Закатит глаза, ответит тихим вздохом на чужую непоколебимость, но обиду держать не будет: идет по всем канонам, возникшим между ними. Садится поудобнее, спиной к стене, ибо знает, что сидеть долго придется. Руки в замок слабый соединяет, опускает их на бедра, расслабляет плечи, резко поднимает взгляд, стреляя глазами, а после усмехается. Хосок пересохшие на холоде губы облизывает, а после осматривает Юнги и ставит табуретку с палитрой и акрилом к себе ближе. Капает красный, добавляет синий и желтый в различных пропорциях, стараясь довести до идеального оттенка теневого, ибо рисует от пятна. Проводит кистью уверенно по чистому дорогому холсту, бегая глазами от мольберта к Юнги. Закусывает губу и делает небольшие мазки. Создает чужого лица образ, а после берет другую кисть и смешивает белый цвет с черным, добиваюсь темно серого оттенка. Намечает чужую футболку, складки на ней. Берет третью кисть, намечает стул, четвертой — свет на стене от лампы под потолком.       — Как вы это делаете? — аккуратно, боясь сбить настрой, спрашивает Юнги спустя более получаса нахождения в одной позе.       — Что именно?       — Рисуете. Наверное, у тебя там все самым наилучшим образом изображено.       — Я не художник, лишь пытаюсь что-то создать свое на холсте, так что даже не знаю, как это получается.       — А я посмотреть-то могу? Не волнуйся, я сяду в ту же позу, но могу и подождать какое-то время, чтобы ты закончил основу.       — Можешь.       Юнги встает поспешно, дабы глазком глянуть, а затем вернуться в ту же позу. Он мог бы просто попросить повернуть холст. Не додумался, да и позже не додумается. Встает рядом с Хосоком, смотрит на творение, потом на стену, которая служила опорой все это время, а затем на создателя.       — Оттенки… они такие похожие. И настоящие, — Юнги шепотом говорит, смотрит на свою футболку, на волосы, на руки. Удивляется по новой: не может в голове уложить уровень чужого мастерства.       — Это несложно сделать, — пожимает плечами Хо, — Нужно просто подобрать нужные цвета краски и смешивать.       — Ага, несложно. Да это же мой тон кожи!       — Это вообще самое легкое, — парень берет чужое запястье и капает на него краску красную. Добавляет два других оттенка из объемной палитры, а после начинает смешивать их прямо на коже Юнги. Младший оседает на пол, наблюдая за этим, а после смотрит на запястье, где помимо трех капель акрила появляется слой нового оттенка, что не отличить от тона кожи.       — Боже... — выдыхает Мин и поднимает взгляд на Хосока, смотря с восхищением. — Покажи еще, а? Только не с кожей, это скучно, ее легко создать, я это уже понял. Давай что-то другое. На тебе, например.       — На мне? Ладно, щас подумаем, — Чон встает и следует к шкафу. С полки достает небольшой обломок зеркала, испачканный краской синей. Юнги время зря не теряет: стул свободный ставит рядом с чужим и садится, смотря вновь на свой портрет, а после Хосока, рассматривающего отражение свое.       — Что насчет оттенка губ?       Юнги молча кивает и склоняет голову на бок, смотря, как тот внимательно сначала изучает свои губы, а после кладет зеркало рядом с собой и выдавливает краску.       Добавляет красный, к нему — немного белого и темно-алого. Переносит ручкой кисти небольшое количество краски себе на область слева от губ, берет в руку зеркало. Начинает смешивать, добавлять разные оттенки, а Юнги все еще взгляда не отводит, как завороженный. Его восхищают навыки, наработанные не одной серией практик. Хосок внимания не обращает, погружаясь с головой в свою стихию. Лишь спустя пару минут отрывает взгляд от зеркала, рукой смахивает с лица темные прядки волос, позволяя увидеть полученный результат.       — Не очень похоже вышло.       — Да почему же ты так себя ненавидишь, — выдыхает Юнги и наклоняется ближе, дабы разглядеть схожесть идеальную еще детальнее. — Или же ты просто слеп.       — Глухой музыкант, слепой художник. — Да, правильно говоришь, но не в этом дело-то. Вот, смотри, — Юнги проводит подушечкой большого пальца по краске на чужой щеке и смазывает ею губы старшего. Оттенок дымчатого розового с нотками персикового идеально соотносится с естественным цветом губ Хосока.       — Это лишь из-за того, что я на себе это делал. Я слишком хорошо себя знаю.       — Ну так попробуй на мне, я не запрещаю.       Мин садится ближе и облизывает губы нервно, сглатывает, поднимая взгляд на Чона. Ему мало, всегда будет мало Хосока как творца, а Чону — Юнги как такого же создателя прекрасного. Хосок выдыхает нервно и отводит взгляд, теряя всю оставшуюся уверенность. Одно дело — создавать что-то для себя и не ощущать той огромной ответственности. Совсем другое — создавать для кого-то, боясь показать себя с плохой стороны. Но он знает, что Юнги ему доверяет: видели друг друга в различных состояниях, даже самых ужасных.       Юнги доверяет ему полностью, и Хосок читает это в чужих глазах, а после тянется к палитре и не глядя добавляет краски.       У Юнги губы бледнее, хранят в себе оттенки холодного вишневого и какого-то детского розового, который в почете у маленьких девочек. Его губы хранят магнетизм необъятный. Их форма, каждый их изгиб. Они совсем не похожи на губы Хосока: нижняя значительно пухлее верхней. Эта разница притягивает. Хочется ощутить ее.

      Не то чтобы они втюрились друг в друга, просто не осознали еще.

      Юнги неловко становится, стоило Хосоку прикоснуться кистью к щеке и оставить мазки на коже. Чон старается сильно не задумываться о близости. Кратко поднимает взгляд на чужие глаза, пытаясь получить подтверждение тому, что волноваться не о чем, но находит во взгляде младшего лишь растерянность и волнение. То же видит и Юнги, отчего и закусывает щеку изнутри и отклоняет голову немного назад, посчитав затею идиотской, тем, что может стать катализатором порчи их близких отношений, которыми оба дышат и благодаря которым творят.       — Все нормально, — негромко оправдывается старший и берет кисть, — просто не каждый день я на ком-то рисую.       Юнги кивает и выдыхает. Поджимает губы и сразу расслабляет, возвращая тело в прежнее положение. Видит, что того что-то внутри волнует, как и его самого. Чон часть акрила красного набирает на кисть и оставляет рядом с губой, а после добавляет немного белого. Потом еще, ибо бледности, пусть и не самой здоровой, не хватает. Поднимается со стула и достает из шкафа купленный им по дурости набор красок за пару тысяч, состоящий из неестественных оттенков: сейчас розовый как нельзя кстати. Набирает краску на палец, добавляя ее в смесь на щеке младшего и бережно затем оттенки кистью. Юнги заливается румянцем слабым. С лица не сходит он до самого окончания действий: Мин рад был бы скрыть это поскорее, но не может такое контролировать. У Хосока это лучше получается: он сидит не прямо и темные волосы позволяют старшему скрыть покрасневшие щеки. Как и те чувства, что все еще не поняты.       — Не знаю, насколько хорошо получилось.       — Только попробуй вновь назвать себя «не художником», — тем же негромким голосом отвечает парень на чужие слова. Смотрит на лицо Чона, отклоняется слегка и поднимает перед собой осколок зеркала, что находился в руках все это время, а потому успел слегка запотеть от жара ладоней. Осматривает получившийся оттенок и беззвучно усмехается, ибо все та же идеальная схожесть присутствует. — Не смей говорить это, пока можешь сотворить такое.       — Это и правда похоже, — слабо улыбается Хосок, откладывая кисть на стул с красками. Ему немного и самому нравится результат, да и видит он, что Мин снова потрясен.       — Вот именно, чушь не вздумай нести, — Юнги опускает зеркало и смотрит в ответ.       Задерживает взгляд на чужих глазах, не волнуясь, что ему скажут что-то плохое. Его волнуют только чужие глаза и то, что в них кроется. Хосок не настолько скрытный, но все равно создает барьер между ними. Хочется этот барьер разбить, разнести на мельчайшие кусочки и получить ответы на все вопросы, возникшие не только в этот краткий момент — раньше. За весь промежуток времени, что они рядом.       Хосок внутри борется с сотней чувств, стараясь их спрятать как можно дальше, запереть на сотню замков, дабы не позволять им верх брать. Брать верх все то время, как он нашел причину спокойствия внутреннего. Ранее делать это было несложно, но сейчас, находясь так близко к Юнги, он не может совладать со своими чувствами. Ему сложно банально взгляд оторвать от чужих глаз, остановить руку, поднявшуюся в воздухе по направлению к чужой скуле. Сложно сдержать желание провести пальцами по четкой линии на лице младшего, все еще смотря тому прямо в глаза. Юнги удивительно непоколебим, опять не боится продолжения действий, а, может, просто не осознает, что кроется за всем этим.       Хосок все же ведет пальцами по скуле, а затем опускает взгляд на губы. На краску на левой стороне лица, нанесенную совсем близко к уголку рта, а после касается ее, вновь не слушая голос разума. Он полностью поглощен чувствами, что только усиливались с каждой новой попыткой их утихомирить или и вовсе уничтожить. Совершает движение, похожее на то, что сделал ранее Юнги: пачкает краской губы младшего, и движет им сейчас совсем не желание убедиться в наличии художественного навыка.       Мажет краску размашисто большим пальцем правой руки, касается нижней губы, слегка оттягивая ее, вновь не думая о последствиях. Чувства верх берут, решают отыграться по полной и раскрыть наконец-то все те тайны. Мин глазами бегает по лицу Чона, внутри некую тревогу ощущая от незнания чужих замыслов, сжимая зеркало в руках сильнее. Казалось, сожми он еще сильнее — кровь брызнет из пореза свежего. Не хочет отстраниться или остановиться. Им движет отнюдь не тяга к человеку, что заботится. Сейчас это чувство по-другому назвать хочется.       Хосок кратко смотрит в чужие глаза темные, разрез которых ему очень нравится. Но даже в этом взгляде — спокойном и уравновешенном обычно — сейчас читается страх и непонимание ситуации всей. Старший смотрит на губы напротив, заводит ладонь правой за шею. Притягивает резко и так же резко целует. У Юнги где-то внизу все одновременно рассыпалось и сжалось в комок, его глаза распахнулись. Перед ним — чужое лицо со сведенными бровями. Все внутри младшего трепещет, взрывается фейерверком. Он выпускает из рук зеркало: руки хотят зацепиться за что-нибудь. Юнги не знает, что ему делать. Его никто никогда не целовал. Ни девчонка, ни мама, ни бабушка.       А сейчас целуют. Хосок целует. Внутри страх отстранения увеличился, внутри все сжалось, оставляя после себя пустоту неуверенности. Пути обратного нет: губ он коснулся, но ничего в ответ не получил. Разум возвращает его на землю.       На шее Хосок хватку ослабляет, боясь, что младший не отстраняется только из-за этого. Но Юнги касается чужого бедра и склоняет голову сильнее вправо, решаясь неумело смять чужую губу. Парень видел поцелуи только на экране телевизора и от тех нос воротил во время просмотра. Чон же, как кажется младшему, имеет намного больше опыта в отношениях и в поцелуях. Но Мин не может себе позволить бездействовать. Не хочет показать случайно, будто не желает продолжения.

      А очень хочется, если честно.

      Чон приоткрывает глаза на момент в унисон с младшим, будто ожидал, и получает согласие. Опускает веки вновь и обнимает рукой за шею крепче, притягивая к себе, отвечает аккуратно, дабы не спугнуть. Целует нежно, сминая губы чужие и не позволяя себе ничего больше. Юнги желает распробовать чужие губы. Сейчас он чувствует гадкий вкус краски, но это нисколько не портит впечатление. Хосок к себе притягивает, отчего младший на стуле привстает и располагает на чужих бедрах руки, получив такую необходимую сейчас опору. Мин ощущает вторую руку на своей шее. Вкус краски становится более явным: младший двигает языком меж своих и чужих губ. Юнги позволяет, пусть и не очень уверенно, проникнуть Чону языком в свой рот и сплести их языки.       Младший чувствует, как все внутри него взрывается. Он будто бы дарит в этом поцелуе самое сокровенное для себя и то же самое получает в ответ от старшего.       Не то чтобы они втюрились друг в друга, просто нашли друг в друге покой.