бордовый портрет

Хосоку красная краска вовсе не по душе.

      В чистом виде он не использует ее — лишь для создания новых оттенков, как базу, например, для создания тона кожи. Он будто бы боится использовать этот цвет, избегает его. Боится облажаться перед самим с собой. Работать с этой краской не умеет — он это признает — но не по причине недостатка умений и знаний: по иной, о которой стыдно сказать, пусть Юнги и поймет вполне. Остальные оттенки — частые гости на холсте. Любит их неимоверно, а красный все так же ненавидит.       На улице фотографирует осенние пейзажи, избегая красных оттенков листвы . Закаты не ценит такого яркого цвета. В одежде этого оттенка нет вовсе. Хосок сторонник бежевых, черных и белых цветов. В особенности ему близок зеленый, особенно тот, противный. Такая цветовая гамма для художника не самая практичная. Зато полно у него в складе личном белых, испачканных краской футболок, напоминающих о создании картины. Часто надевает повторно их, но после тяжесть материала художественного оказывается слишком большой. Юнги парочку отдал, ибо не жалко, а тот с удовольствием принял, выбрав самые красивые случайные композиции.       Юнги никогда не спрашивал. Его не касается это. Намеренное игнорирование заметил сразу, не только на фотографиях: сколько не искал по шкафчикам, ни один тюбик, помимо базового красного цвета, но не нашел. Хотел спросить, но не решился. Решил, что не его дело, какие повадки у Хосока в творчестве есть и какие законы. Это как маленький мир, в котором покоятся картины в огромном количестве, скетчи. Половина из них точно Юнги принадлежит. Тихий уголок с сотней пледов и сотней сортов чая, среди которых самый любимый, но и самый ненавистный — красный. С Юнги рядом, конечно же, куда без музы самой дорогой? И не только музы.       Дышать без Мина тяжело. Очень. Одному остаться — потерять смысл жить. Подросток этот в душе пробудил самое ценное. Похожее на любовь, но Хосок таковым не может назвать. Страшно нарекать чувство. А Юнги такими же муками себя терзает. Вроде и любовь, но тот факт, что она «неправильной» считается в обществе, создает ощущение, что это все не она. Что все те чувства, поцелуи, хранящее тепло, касания и взгляды — отношения творца с музой. Но музой стал и Хосок для Юнги. Можно считать это взаимной любовью?       Такие мысли возникают часто, пока Юнги в одиночестве бредет с работы. Они возникают и заставляют опять задуматься: это же все не зря? Не зря же он ощущает внутри себя что-то теплое, трепетное. Это чувство уверяет, что рядом с Хосоком ничего Юнги не угрожает. Нравится парню этот художник, хочется стать для него чем-то большим, нежели просто музой. В этом он уверен на сто процентов. Но он все равно молчит.       Чон тоже молчит. Боится перейти черту и признаться, пусть давно целует чужие губы, обнимает парня крепко-крепко во сне, получая в ответ смешки. И улыбается. Юнги в этот момент тоже улыбается, наверняка смущенно, Хосок это знает. Знает, но даже не подозревает, что от каждого касания и поцелуя у младшего все внутри трескается, ломается, осыпается пеплом, а затем мгновенно будто бы возрождается. Любовь все залечивает. Любовь самая настоящая, единственная за всю его жизнь. Он предан будет этому чувству до последнего, не найдет замены. Не нужна она ему.       Никому из них не нужна. Только вот оба об этом умалчивают.       На днях, кстати, отец заходил к Юнги. Купил хлеб, еще что-то. Сказал, что состояние его не очень: того и гляди — помрет скоро. Знает, что у сына сможет пробудить синдром спасателя, вот и давит в очередной раз на жалость. Застает в момент, когда у Юнги обед почти закончился. Хосок сидел тогда с ним за компанию и о чем-то негромко говорил, попивая чай. Заметил мужчину, опешил, и улыбка с лица сошла. Положил руку на колено Юнги, слегка сжал, дав понять, что все будет хорошо, а потом попрощался быстренько и покинул место события.       Мужчина скажет что-то про Хосока. Юнги это проигнорирует — так лучше будет — и поинтересуется, по какой причине отец пришел. Тот выдаст про состояние, скажет, что находится чуть ли не при смерти. Юнги не клюнет, как минимум — вида не подаст. Он рад был бы помочь из дерьма этого выбраться, но отец сам-то этого хочет?       Юнги поверит, погрузится в чужую жизнь глубже, чем рассчитывал.       Он совершает ошибку, решая на первое место поставить отца. Старается бережно уведомить об этом Хосока, к которому все реже получается попасть. Чон мирится с этим, сочувствует и даже помощь предлагает, но Юнги категорически отказывается: помнит, как отец посмотрел на них тогда, в магазине, помнит дрожь по спине. Не известно, что отцу захочется сказать или сделать, так что лучше уберечь Хосока от этого, взять весь удар на себя.       А ударов таких много будет. Очень.       Зима. Юнги у отца не первую неделю, занимался делами по дому. Помогал мужчине, у которого вновь с позвоночником после операции проблемы, а потому иногда отказывают ноги. Старается как может, даже в город съездил за кучей таблеток. Отец не ценит этого. Но Юнги пытается изо всех сил.       Старался, когда в очередной раз был до ночи на смене, а пришел домой и обнаружил в хлам пьяного отца. Он пил один: не было признаков чужого присутствия. Мин тогда готов был разнести все к чертям. В лицо готов был все высказать, но он все еще слаб внутри для такого рокового поступка. Убирался за ним еще долго, потом отговаривал от прогулки к соседу за выпивкой. Не получилось, пришлось еще и самому идти. А что поделать-то?       Отец слишком большое влияние имеет. Такое часто встречается в семьях с пьющими родителями. Юнги вырваться-то пытается, пока не осознавая, что все попытки тщетны. Отец все слабые места прощупал, захватил все ниточки, управляя сыном, как марионеткой. Пытался заставить Юнги забыть Хосока. Но Мин о художнике вспоминает каждый день. Вспоминает каждый момент, с ним проведенный. Скучает по нему очень, пусть и не признается, когда встречается лицом к лицу с Чоном в магазине. Старший задаст пару вопросов насчет состояния отца, Юнги скромно ответит, не подав виду, что прямо сейчас так и хочет оказаться в чужих объятьях, утонуть в приятной неге. Хосок того же хочет, но молчит. Молчит о том, что скучает, что ему пиздец как одиноко в доме, который еще недавно казался их общим домом. Он молчит о том, что давно заметил, как выматывает Мина уход за отцом, который пользуется сыном своим. Хочет вытащить из пучины погибели, но не может, потому что Юнги не позволит ему.       Но Юнги в этом нуждается, пусть и прячет синяки на теле и похудевшее тело под мешковатой одеждой и замазывает тональным кремом синяки под глазами. Нуждается, пока улыбается, уверяя, что он справится и сможет вернуться к тому жизненному сценарию, по которому хотел бы жить, который воздухом буквально является. Нуждается, пусть уже не очень-то надеется на исполнение собственных желаний.       Мнимым главным желанием остается желание помочь отцу встать на ноги. Но желание это притупляется запахом никотина и дешевого алкоголя. Юнги теряет источник света, не надеясь уже ни на что. Он все реже видит художника и его работы: у Хосока тяжелый период творческий, он практически не рисует. Муза меркнет на глазах, прячась за улыбкой, в которой нет и нотки искренности. На сердце тяжело: тревога пытается образумить Хосока. Без любимого человека Чон не может. Да-да, любимого. Хосок принял это, смирился, ибо так легче будет намного, нежели прятать чувство от самого себя.       Так с каждой влюбленностью работает: прячешь ее, пытаешься не обращать на нее внимания, не признаешь ее — позволяешь чувству стать глубже, заполнить всего тебя, все тело и душу. Это, с одной стороны, может подарить что-то новое и столь трепетное, что сердце уходит в пятки от простого касания или взгляда, но, с другой стороны, может и навредить.       Хосок влюблен. Влюблен по-настоящему, без уверенности во взаимности, зато по-настоящему. Смирился с этим, осознал, что любовь эта реальная, а не является романтизацией простых отношений дружеских. Осталось напоследок для завершения квеста признаться и спросить, ощущает ли второй то же самое и, если ответ отрицательным будет, имеет ли он право влюбить в себя навеки вечные.       Влюблен, но молчит, а чувства постепенно прячутся вглубь души, заглушаемые тревогой и отчаянием. Но не гаснут, не ослабевают: самая чистая любовь не покинет так скоро и не иссякнет под напором обстоятельств. Эти чувства выжидают, как и сам Чон, перемены необходимые.       Хосока рядом хочется. Очень. Чтобы обнял, спрятал от всех проблем, не позволял больше ощущать боль. Юнги и сам готов дать взамен все что угодно, лишь бы заглянуть в глаза чужие и не волноваться, что позади сейчас отец, ставший кукловодом собственного сына за короткий срок. Лишь бы остаться в комнате дома, который душа уверенно нарекает родным, сесть рядом и обнять Чона со спины, уперевшись подбородком в чужое плечо, прикрыть глаза, а после ощутить на своих запястьях чужие теплые и улыбнуться.       Юнги влюбился, этого отрицать не видит смысла уже давно, но и кричать об этом не может. Страх — единственное, что его останавливает. Терпеть готов хоть всю вечность, но когда внутри храм самого себя рушится под напором чужого войска, Мин не выдерживает. В эту ночь не уснет, нет. Тревога настигнет его, подкравшись незаметно, моментально накинется, глаза разомкнутыми заставит быть остаток ночи. Пустит по щекам слезы. Юнги побоится и раз всхлипнуть. Сделать это на кухне за столом — вырыть себе могилу. Остается лишь терпеть, выжидая на работе окончание смены, а затем поспешить не в дом отца, а в родной дом — дом Хосока.       Юнги обстучит обувь судорожно, а после зайдет на веранду и постучит в дверь входную. Он откроет ту аккуратно, зная, что Хосок дома, и пройдет внутрь, зная, что Хосок не против. Никогда не был и не будет против: он только рад увидеть на пороге Юнги. Увидит, когда поднимется с дивана в гостиной из-за шума, совсем не ожидая гостей.       Юнги смотрит на того влажными от слез глазами: они красные с прошедшей тревожной ночи. Он делает шаг навстречу, но небольшой, ибо ему неловко, даже стыдно появляться вот так на пороге спустя полтора месяца. Хосок смотрит в ответ, не понимая, скромное движение подростка, но потом Юнги совершает еще шаг, но более уверенный и большой, а после обнимает за талию крепко и лицом в чужую грудь утыкается. Его не волнует сейчас, что он пересек порог в кроссовках мокрых, встал ими на чистый палас. Важен лишь Хосок, который все еще не понимает,как сейчас лучше поступить.       — Я пиздец как скучал.       Говорит так, будто один из них пропал без вести на несколько лет или просто покинул село на какое-то время. Они находились в соседних домах, но у Юнги полно причин было, по которым появиться не мог.       — Знаешь, я бы и раньше появился. Не получается просто, все как-то слишком резко навалилось и выбора мне не оставило. Я даже не уверен, что ты рад меня видеть. Я был бы не рад на твоем месте, я был бы зол на такого наглого подростка.       Сам себя внутри ранит, вредит и старается сильнее уколоть, боль ощущая неимоверную. От нее спрятаться хочется, от нее влага, что вот-вот покажется уголках глаз. Правда Юнги сейчас не готов показать слезы, пусть ком в горле стоит, не дающий вдох глубокий сделать. Долгое сдерживание тонны эмоций делает свое дело, позволяя сорваться соленой жидкости.       — А я пиздец как скучал. Каждый день о тебе только и думаю, в воспоминаниях плаваю, только за счет них живу. У меня все внутри ноет и болит, а я терплю. Опять и опять, а сейчас сил уже нет, понимаешь? — чуть ли не на крик срывается парень, ощущая, как внутри все разбивается на части, как колит в самое сердце осколками острыми. В голове же все это подпитывают мысли о том, что его оттолкнут попросту, не позволят даже смотреть в глаза больше. Парень делает пару вдохов глубоких, в себя немного приходит и тон голоса понижает, — Не подумай, что я пришел к тебе, только потому что заебался, нет. Я скучаю, Хосок, все время скучаю. Хочу рядом быть все время, не думать ни о чем плохом, что приносит вред мне. С тобой быть хочу, очень…       Последние слова тихим, слегка охрипшим голосом проговаривает и зажмуривается, вытирая влагу с холодных щек о чужую футболку. Хосок слышит последние слова, отчего внутри что-то ощущается новое. Нет, скорее это забытое старое. То, что было присуще их отношениям при первых неловких касаниях. От такого на лице появляется слабый румянец, ресницы подрагивают от волнения, взгляд теряется в материях.       — Тише, все хорошо, — спустя мгновение отходит от прилива эмоций Хосок, понимая, что сейчас ему нужно быть опорой и защитой, что он должен позволить Юнги на себя положиться. Обнимает за плечи, целует в машку и прижимает к себе, позволяя младшему хотя бы немного ощутить себя в безопасности. — Поплачь, тебе нужно, и выговориться тоже необходимо, — и целует вновь, шепча эти слова как самое важное, что должен слышать сейчас Юнги. — Иди ко мне, все хорошо, — и тянет на себя. Юнги повинуется, не отлипая от груди старшего: нет сил даже на это. Не видит, куда его тянут, но он доверяет полностью, без остатка. Чон же опускается на пол, потянув за собой младшего, обнимает как можно крепче, предварительно сложив ноги по-турецки. Помогает стянуть куртку и ощутить тепло его тела.       — Я идиот. Ты ко мне с открытой душой, да что там душой — ключи от дома даже дал. А я что? Ухожу, будто ничего больше общего с тобой не имею.       — Заткнись, — выдыхает Хосок и приоткрывает глаза. Не из злости говорит, даже подбородка от плеча не отрывает, лишь крепче обнимает. — Не смей поливать себя дерьмом. Ты не достоин этого, слышишь? Все хорошо, Юнги, на тебя никто зла не держит, ты же не виноват, что все так обернулось. Я тебя ждать готов столько, сколько нужно, слышишь? Пропусти мои слова через мозг. И через сердце, если все еще хочешь это делать. А теперь слушай еще внимательней и все переваривай: ты не виноват, что так получилось, ты был вынужден это сделать; я всегда буду рядом, обещаю тебе, можешь доверять мне все, что тебя гложет и чем хочешь поделиться. Хочешь кушать? Я сегодня овощи тушил с курицей, попробуешь? Отдохнем, посмотрим что-то, если ты хочешь. Расскажешь, может быть, какую-нибудь историю из жизни? Я послушаю с удовольствием. Можем ничего и не смотреть, посидеть в творческой комнате, м?       — Поцелуй меня, — шепчет в плечо младший и сжимает ткань на спине чужой крепче, волнуясь, что его могут оттолкнуть, пусть ранее он мог спокойно подойти к старшему и поцеловать того, напомнить, чьей музой он является, кому должно доставаться все внимание. — Я по этому тоже пиздец как скучал.       — Я тоже, — Хосок отрывается от плеча и заглядывает в чужие влажные глаза, обхватывая теплыми ладонями лицо Юнги. Изучает усталый взгляд, от чего внутри все ноет и трескается.       — Я хотел бы быть с тобой рядом как можно дольше, и… ты рисовать так и не начал? Вот видишь, я должен быть рядом, чтобы ты творил, чтобы тебе было легче. Но не могу, — и шмыгает носом, смаргивает влагу с глаз.       — Никому и ничего ты не должен, запомни это, пожалуйста, — Хосок наклоняется и лбом о чужой опирается.       — Не могу я так, слышишь. Ты готов дать мне все что угодно: гитару, безопасное место, заботу, твою вкусную еду. А я не могу так все это просто получать и ничего тебе не дарить в ответ. Ты за меня жизнь чуть ли не готов угробить, а я ничего не могу сделать. Я слабый, Хосок, по рукам и ногам связан, поэтому и так себя веду по-идиотски! — вновь на повышенный тон срывается парень, ибо все гложет его неимоверно. Хочется просто встать на край пропасти и накричаться вдоволь, выпустив пар. Но сейчас перед ним не пропасть, а Хосок, смотрящий так внимательно и нежно. Юнги замечает, что не у него одного глаза влажнеют. — Хосок, ты чего? Это я, да? Я не хотел ничего плохого сказать. Я тебя задел? Почему у тебя глаза на мокром месте?       — Ничего плохого ты не сделал, не говори так. Просто не могу видеть, как ты страдаешь, держишь это в себе, мне больно. Больно. Ты для меня не пустое место. Понимаешь? — и кивок получает, а после касается чужих губ.       Целует нежно, обнимает крепче и получает ответ уверенный. Сминает губы, слегка зубами их цепляет, и Юнги проделывает то же самое. На щеках смешиваются слезы, нескончаемым потоком прокатываясь по коже. Они добавляют соленый привкус соприкосновению губ, и сердце начинает ныть сильнее.       — Все хорошо будет, я постараюсь, — Хосок целует в уголок губ, выдыхает слова на кожу, вновь припадает к чужому рту, целуя с искренностью неподдельной. — Верь мне, верь, пожалуйста, — и в глаза заглядывает, — Я все сделаю, обещаю тебе, — касается губ, обнимает крепче и начинает покрывать поцелуями чужие щеки. Юнги после начинает то же самое делать.       — Ты мне очень-очень дорог. Правда. Я только не знаю, как еще это показать, — Юнги тоже в кожу шепчет, пропадая затем к чужим губам вновь. — Извини за этот цирк, просто я не выдерживаю.       — Не называй это цирком. Ты имеешь право показывать эмоции, а не прятать их, — Чон поцелуями доходит до мочки уха и начинает ее зацеловывать, — Пойдем, тебе отдых нужен. Выспаться не помешает, — Юнги отстраняется и виновато смотрит в чужие глаза, выражающие удивление и страх. Хосок не понимает: он что-то не так сделал или же слишком далеко зашел?       — Я сегодня с работы пораньше смог слинять, чтобы к тебе зайти. Я на проблемы нарваться не хочу. Извини, пожалуйста, я бы сам рад остаться. Я постараюсь как можно чаще приходить. У отца все наладится, я уверен, не волнуйся, — и отсаживается немного, оставив поцелуй на щеке.       — Не извиняйся, — Хосок прикрывает глаза, ощущая на щеке чужие губы, и поднимается с младшим с пола. — Я все понимаю, не забывай это. Проводить?       — Пойдем, — шмыгает носом парень, вытирая от слез лицо. Поднимает с пола куртку и надевает ее, обувается. Хосок ветровку накидывает и выходит вместе с младшим. У обоих камень с души упал: такого спокойствия не ощущали уже давно. Покидают дом, не спеша идут, вдыхая холодный воздух, выдыхая горячий пар из приоткрытого рта. Хосок Мина по спине поглаживает, пытаясь хоть как-то еще показать, что тот ему не безразличен. Юнги это знает. Он благодарен старшему неимоверно.       Следуют прочь, за территорию дома, останавливаются на дороге, где и разойдутся. Юнги неуверенно взгляд поднимает. Не подумал бы, что так больно будет просто уйти. Он всматривается в чужие глаза, стоя в полуметре от Хосока, нервно сглатывая.       — Я приду обязательно. Вот станет отцу легче, или если пораньше с работы уйду — приду. Мы с тобой еще успеем все сделать, честно-честно. Порисуем, я на гитаре поиграю. Обещаю. Может быть, если ты не против, я попробую тебя научить играть. Из меня учитель плохой, но я попробую.       Смотрит в глаза, дарит слова Хосоку, а после ощущает, что тот его обнимает. Младший глаза прикрывает, ощущая нежность прикосновений Чона.       — Все хорошо будет, — оставляет поцелуй на виске, а после отстраняется, дабы не делать больнее столь долгим расставанием. Чем раньше закончат — тем менее вероятно внутри разгорится огнем желание остаться рядом и никуда не уходить.       — Пока, — Юнги делает шаг назад и кратко машет, а после разворачивается и следует к дому, спрятав руки в карманы. Хо наблюдает за младшим, за его размытой фигурой, освещенной закатным солнцем. Когда тот пропадает из виду, Чон разворачивается и не спеша возвращается в дом.       Снег выпал. Опять. Желания его убирать вовсе нет, да и прохладно. Ветер лицо обдувает, не позволяя слезам сорваться с глаз. Парень зайдет в теплое место, сядет перед незашторенным окном на кухне, чай нальет. Жалюзи не опускает: пропала привычка, да и нет желания. Постоянно кажется, что вот-вот Юнги придет, и он увидит его через окно. Встретит на улице, обнимет крепко. Отпивает чай, смотрит в темноту размытую и вздыхает.       Суждено ему увидеть Мина еще раз, но, к сожалению, не в лучшем состоянии.       Юнги проходит тихо в дом, судорожно смотря на часы. Сердцебиение тут же ускоряется: он отстал от привычного графика аж на пол часа, а в доме тишина и темнота. Лишь те самые часы электронные на холодильнике зеленым светятся. Юнги осматривается, сглатывает и рукой находит переключатель. Кликает, а после жалеет, что делает.       Отец сидит за столом, перед ним — пара бутылок, рядом — парочка мужчин того же возраста, что и он сам. Рюмки, закуска. Вновь пили, когда только успели купить? Юнги осматривает их, переминается с ноги на ногу, ощущая, что те подкашиваются под тремя взглядами напористыми, где отцовский — самый неясный. Тот что-то затевает, от чего по спине холодок проходит.       — Чего так поздно? — начинает хозяин дома и откашливается. Хрипло так, что аж противно. Наливает себе еще и глотает махом, а после подносит к носу чеснока дольку и вдыхает.       — Хозяйка попросила ненадолго остаться, помочь ей, — неуверенно отвечает парень. Он придумал ответ за секунду и делает вид, что полностью в нем уверен. Врет всегда, сам иногда и не понимает, зачем и почему. Смотрит в сторону, голову вниз не склонив, ибо не виноват. Да, солгал, но право-то имеет.       — Пиздеть у матери научился, — вздыхает мужчина и наливает еще.       — Мать не трожь.       — А что? Она и меня, и тебя кинула.       — Она ушла от тебя, а я остался тут только по той причине, что ты не дал ей меня забрать. Я мог с ней быть, но ты до такой степени ее запугал, что она после первого скандала даже в суде не противилась.       Юнги мать не любит. Но как человек простой она вовсе не виновата, что мужчина ей такой прогнивший достался. Она не виновата, но и Юнги не виноват, что родился в таком месте. Он вообще не виноват, он не заслужил все, что на него свалилось.       Он заслуживает Хосока.       К нему хочется сбежать, пока три пары глаз смотрят на Юнги. Алкоголь не дает мужчинам быстро переварить информацию. Юнги стягивает куртку, а после шаркает кроссовками по коврику, но приостанавливается, слыша не очень хорошие слова.       — Че ты у этого шизанутого ошиваешься?       — О чем ты? — пытаясь сдерживать тревогу, проговаривает Юнги. Но он вдруг все понимает: в темноте сидели, в окно смотрели, а оно, пусть не самое большое, но на дом Хосока.       Только не это, только не сейчас. Лучше уже завтра получить, но не в присутствии пьяных гостей. А еще лучше — к Хосоку сейчас попасть, вновь равновесие, потерянное после одной реплики пьяной, вернуть.       — От том Юнги, о том. Видел я, что ты с этим идиотом стоял, обнимался, — и морщится похлеще, чем от водки. — Фу, блять, мой сын и какой-то педик с красками. Ты такой же, да? Или что? Медом там намазано? — и язык в щеку толкает, от чего у Юнги внутри все ныть начинает. Ему противно.       — Ты сам себя-то слышишь? Что ты несешь? — со слабой дрожью пытается хоть что-то ответить парень, делая шаг назад.       — А то и несу! — и поднимается из-за стола резко, даже не покачнувшись. Подходит, моментально напротив Юнги оказываясь, и хватает за грудки. — Сын мой хуй пойми с кем сначала торчит, а потом и вовсе — обнимается, блять! Я тебя не воспитывал так, чтобы ты со всякими петухами обжимался. Да ты, наверное, сам такой, да? Нравится с мужиками? Ну, отвечай! Что молчишь?       Ответу не позволит с губ сорваться, ибо ударит сына в челюсть, швырнет к печке холодной. Юнги поморщится, зашипит и сплюнет кровь на пол, поднимая на отца взгляд. Тот пошатнется, Юнги момент поймает и поднимется на ноги, но вновь его ударят, теперь уже не в грудь, а в спину. Опрокинут на угол шкафа, что по самым ребрам попадет. Тело словно молнией ударит острая боль. Юнги поймает взгляды двух других мужчин. Гадкие такие, насмешливые.       — Я, гаденыш, из тебя всю эту хуйню выбью, иди сюда.       Юнги моментально разворачивается и уходит от удара, а после вылетает из дома прочь. Грудная клетка болит, в ушах — биение сердца, заглушающее все вокруг. Мин теряется на момент. Но звук тяжелых шагов позади него заставляет вернуться в реальность. Парень тут же сбегает с веранды по ступеням, но падает, задыхаясь от боли в ребрах. Поднимается, скользит по снегу, а после ощущает удар по спине.       — Куда собрался, гаденыш? — отец, швырнувший ранее прямо в цель кочергу тяжелую, спускается по ступеням. Юнги лицом по снегу прокатывается и пытается подняться. Не получается.       — Ты с ума сошел?! Блять, не трогай ты меня, я и так вокруг тебя все это время кручусь, чуть ли в задницу не целую, — Юнги обнимает себя за грудь и получает серию ударов по ребрам и животу. Следующий удар приходится по голове. Ему удается оторваться от земли и посмотреть на мужчину. Юнги пытается бежать. Отец будто выжидает, смотрит в спину, а после бежит на ребенка.       — Стой, блять, я тебя сейчас прибью за этого пидораса, слышишь? — мужчина немного отстает.       — Лучше бы я с тобой не возился! Ненавижу! Ты мне всю жизнь испортил! Хоть бы у тебя сейчас ноги отказали! — Юнги тоже задыхается, останавливается и встает полубоком, чтобы иметь представление об обстановке вокруг. Видит, что мужчина не предпринимает попыток бежать за ним дальше, посему и разворачивается, спеша в единственное место, где ему хорошо.       К Хосоку. Выбегает на дорогу, проскользнув на снеге. Спешит, не ощущая, как беспрерывно льющиеся слезы. Он хочет сейчас только одного. Попасть в объятия Хосока.       Спешит.       В этом все проблемы. Запинается, скользя коленями по снегу: тело само падает от изнеможения. Глубоко дышит, поднимается на руках и пытается тело полностью оторвать от холодной насыпи. Но снова чувствует удар по спине. Той же кочергой, холодной, с кривыми краями, больно впивающимися в кожу. Юнги моментально возвращается к прежнему положению и теперь ползет по снегу в сторону занесенной снегом площадки около дома. На мгновение он осознает, что хотел бы перестать существовать, только чтобы не чувствовать больше боль. Но откашливается, поднимается на руках, взглядом упираясь в снег, окрашенный цветом, что так не любит Хосок. Осматривается, хватает кочергу, откидывая ее как можно дальше. Получает за это новый удар. Теперь — ногой.       — Не трогай меня! Что я должен сделать, чтобы ты больше меня не трогал? — срывает голос в крике парень и переворачивается на спину, поднимаясь на ноги.       — А уже ничего, — смеется мужчина, — сразу надо было думать, с кем ты шляешься.       И шаг навстречу делает.       Хосок словно предчувствует ужасный исход: в мыслях всплывают страшные образы Парень вздрагивает от приглушенного крика извне, чуть не роняя из рук кружку. Кажется, будто звук этот вырвался из его мыслей. Обернувшись к окну, в темноте практически полной замечает еле заметные движения.       Тушит свет, всматриваясь в темноту за стеклом. Видит фигуру, одна из которых намного больше второй. Движение двух фигур подобно настоящей схватке. меньший силуэт уклоняется от удара, оборачивая вокруг себя руки. И тут Чон все понимает. С места срывается, дом покидает, даже не накинув на себя ничего.       Юнги уворачивается. Еще раз. Сил нет, как и желания продолжать сопротивление. Боль проникает в каждую клетку. Отцовская ненависть россыпью ран и синяков на теле празднует свою победу.       — Не трогай меня! Пожалуйста! — Юнги всхлипывает. — Я буду тебе и дальше деньги давать! — из последних сил в порыве прилива паники кричит Мин, но тут оборачиваясь на чужой оклик.       Видит Хосока, стоящего в двух метрах от них, и как-то слишком нелепо улыбается. Вытирает лицо от слез и крови, оборачиваясь на отца.       Чон знает, что сейчас пьяного мужчину можно спровоцировать чем угодно, даже шагом навстречу к Юнги. Поэтому Хосок стоит, поджав губы и сжав кулаки.       — Пойдешь сейчас к нему, да? Как по команде? Собачка цирковая. Ну-ка, гавкни, давай. Гав-гав, — мужчина делает шаг навстречу, не отрывая взгляда от Чона.       — Ему, в отличие от тебя, ничего от меня не нужно. — Юнги смотрит вновь на Хосока и взглядом молит не лезть. Лучше не позволить ощутить боль человеку, которым он дорожит больше всего. Лучше самому под чужой удар.       Хосок кивает, переминается с ноги на ногу, понимает, что от него хотят. Он не пойдет против чужих мыслей здравых, ибо доверяет младшему так же, как и тот ему.       Но Чон не сможет сдержаться, когда мужчина замахнется вновь. Юнги падает на снег и отползает в сторону, дрожа не только от холода, но еще и от страха. Хосок подрывается с места, толкает в грудь мужчину, заслоняя собой младшего, что снова заходится кашлем.       — О, так ты у него цирковой? Диковинно, — хрипло смеется мужчина и делает шаг навстречу. — Что ты этот кусок дерьма охраняешь, а?       — Вы сами-то хоть слышите, что говорите о родном сыне, который вас содержал? — негромко, но ясно и твердо отвечает Хосок, смотря в упор.       — Он мне не сын. Кому педик в сыновья нужен? Никому. Позор, понимаешь? Позор. Его бы выпороть, чтобы он на задницу сесть больше не смог, не то чтобы кому-то дать в нее хуй вставить.       — Вы и так его до полусмерти избили, — Чон слышит, что Юнги встает на ноги и голову опускает, упираясь лбом в чужую спину, дабы иметь хотя-бы какую-то опору. Беззвучно вздыхает, сглатывает слезы. Хотелось вновь на снег упасть, а лучше — на кровать в их общей с Чоном спальне, обнять старшего и в сон провалиться.       — Да хоть убил бы, мне-то что? Никто не узнает.       — Вы сами себе этими словами роете яму, — обрывает чужую реплику Хосок. — Если вы еще раз притронетесь к нему — сядете.       — Хорошая у тебя собачка, Юнги. Дрессированная.       Мужчина разворачивается, медленным шагом следует по дороге, решив, что более ничего сделать не сможет. Чон смотрит вслед, дожидается, пока тот отойдет на безопасное расстояние, а после аккуратно разворачивается, позволяя младшему рухнуть в объятия.       — Юнги, что случилось? Почему он на тебя накинулся?       — Ты в одной футболке, Хосок, пойдем в дом, ты заболеешь, — и носом шмыгает, вытирая слезы о родное плечо.       — Да не важно это. У тебя силы есть, м? Постоим еще, ты в себя немного придешь, и пойдем. Хорошо?       — Сегодня минусовая температура, Хосок. Тебе нельзя находится на улице в одной футболке, — и кашлять начинает, хрипло так, будто грудь исполосовали ножом. Сил держаться на ногах больше нет.       — Хорошо-хорошо, идем домой. Сейчас отмоем тело от гадости этой, хорошо?       — Хорошо, Хосок.       Повторяет имя в каждой реплике. Сейчас для Юнги нет ничего важнее Чона. Он собирается огромное количество благодарить того до самого гроба, даря настоящую любовь.       Хосок его приобнимает, перекидывает через свое плечо руку младшего, а после ведет в сторону дома. Ведет осторожно, боясь лишним движением вызвать болезненные ощущения. Как только они наконец заходят в дом, Юнги просит шепотом оставить его на полу — ноги совсем не держат. Хосок осторожно опускает младшего спиной к печке теплой.       Спешит на кухню, достает аптечку и наливает теплую воду в стакан. Затем вновь принимается осматривать Мина: снимает с него обувь, вытирает ладонями лицо и в губы целует. Юнги глаза приоткрывает, пытаясь улыбнуться.       — Дай мне отдохнуть сначала, а потом уже приступим, — и в кулак откашливается, а после — в ворот кофты.       — Воды попьешь? — Хосок стакан протягивает, а после к себе Юнги наклоняет, к своему плечу. Уберечь хочется хоть как-то сейчас младшего от боли ощущаемой.       Мин в ответ лишь головой мотает, а после отрывается от плеча и смотрит на Хосока, все так же держа ладонь у рта. Чон смотрит в ответ с непониманием, а после направляет взгляд вниз, на футболку. И замирает.       — Боже, Юнги, — старший тянет руку к чужому запястью. Ладони все в крови. Хосок сглатывает, губы его вздрагивают в попытке что-то сказать. Он смотрит в чужие глаза, держит в своих руках запястье Мина, ощущая, как кровь с него стекает ему на штаны.       — Извини, я не хотел, — выдыхает Юнги и глаза прикрывает, вновь подавляя приступ кашля.       — Как давно это у тебя? От чего? От ударов, да? — и на ноги поднимается. Но Юнги его останавливает хрупким прикосновением.       — Стой, не иди никуда, пожалуйста. Побудь со мной, не трать время впустую.       — Нам нужно скорую вызвать, — волнуется Хосок. Безумно, все еще не отходя от младшего, поглаживая большим пальцем его ладонь.       — Они в нашу глушь спустя час приезжают, а кровь из-за внутреннего кровотечения уже давно идет. Я не выживу, Хосок.       — Что ты несешь? — опускается на пол, все так же испуганно вглядываясь в красные пятна. — Я вызову прямо сейчас скорую, и они успеют, я обещаю.       — Нет! — обхватывает того за шею, а после заваливается с Чоном на пол. Зажмуривается, сглатывая слезы, не позволяя Хосоку уйти и отнять у них время. — Не уходи, не звони. Не теряй время, пожалуйста. Ты всегда выполняешь мои просьбы и исполняешь мои желания, так сделай и это: не отвлекайся ни на что, пока я жив.       — Юнги, ты идиот, ты так легко сдаться решил. Возможность есть еще все исправить. Я в этом уверен.       — Отведи меня в нашу комнату, — Юнги отстраняется от плеча, садится на пол, вновь кашляя в рукав. У Хосока внутри все разрывается, но он все равно себя побороть смог, приняв последнее желание Юнги как закон.       Встает, помогает подняться с пола, а после ведет в комнату с ободранными обоями. Хосок сажает на пол младшего, отодвигая мольберт к стене. Садится напротив Юнги, и осматривает того. С лица стирает слезы и крови следы и целует в губы несколько раз. Юнги поддается ласкам, а потом обнимает Хосока, прижимается к старшему, не волнуясь о боли.       — А у меня ребра еще сломаны. Кажется, не одно, — и отстраняется. Задирает одежду и показывает бок, а после надавливает на красно-синие крупные припухлости и шипит. — Вот тут… Больно.       Будто маленький ребенок показывает первый синяк на коленке. Невинно смотрит на Хосока, опускает одежду и садится ровно, положив руки на чужие бедра. Спиной о стену позади себя опирается и смотрит в глаза устало.       — Ты не заслужил, — срывается с губ, и Хосок смаргивает слезы.       — Но одно в этой жизни я точно заслужил. Тебя, Хосок. И никто тебе в подметки не годится, гарантирую, — и кашлять начинает, согнувшись пополам. Чон садится боком к нему, поглаживает по спине и приподнимает, позволяя откашляться. Он хочет подарить столько заботы, сколько не дарил еще никогда, укрыть младшего от всех бед.       Смерть подкрадывается спустя полчаса, в тот момент, когда Хосок сидит спиной к стене, Юнги — между его ног, спиной к чужой груди. Оба ноги вытянули, держатся за руки и тихо беседуют, прикрыв глаза, дабы сохранить каждое слово в памяти, запомнить все ощущения. Касания, поглаживая. Тепло. Чтобы все это навечно осталось с ними.       Подкрадывается, когда Хосок опять целует в макушку, а Юнги вновь кашлять судорожно начинает. Хосок поднимается, будто ощущая нужду срочно увидеть чужое лицо. Юнги понимает это, а после приостанавливается через силу, сглотнув кровь гадкую и противную. Получает объятия и начинает кашлять в плечо, шепча слабое и еле возможное «спасибо за все». Хосок чувствует приступ паники, отстраняется от и смотрит в самые глаза. Он будто только сейчас осознает, что Юнги одной ногой на том свете. Юнги в ответ смотрит, слабо улыбается. Тут на ум приходит нечто дурацкое и одновременно романтичное. А что? Терять ему нечего, сам это понимает. Почему бы не прокрутить колесо фортуны, на котором лишь «да» и «нет» — ответ на признание чужое.       — Почему ты так смотришь на меня, Хосок? — и улыбается из последних сил. Тепло, любя, по-настоящему.       — Как? — недоумевающе смотрит на того. Так же, прямо в глаза, как на самое дорогое в его жизни.       — Ты смотришь на меня так, будто любишь меня.       — Идиот, я и так тебя люблю. Давно люблю и не собираюсь переставать, — Хосок целует того в губы и обнимает, к груди прижимая. — Ты лучшее, что я получил в этой жизни.       — Я тоже Хосок, я тоже. Не скучай без меня, пожалуйста.       И в последний раз за всю жизнь свою короткую вздымается грудь неокрепшего и сломленного подростка. Он больше не откроет глаз, не скажет, что он вскоре появится на пороге. Не обнимет крепко-крепко, не пройдет в дом. Не будет больше причины просыпаться у Хосока, ибо Юнги нет. Не музы, а именно самого дорогого человека, которому он доверил все секреты.       Юнги имел возможность утонуть в чужих любящих глазах, целовать в губы, оставаться в одной кровати, ощущать руки на талии и расплывающееся по телу, слышать пожелания на ночь. он имел возможность просыпаться утром, чтобы потянуться и охватить Хосокову талию, поцеловать того в шею, шепча о том, как ему не хочется вставать.       Но на руках у Хосока теперь лишь холодное тело, запачканное кровью. Алый цвет везде: на одежде, на лице, на ладонях. Хосок тоже весь в крови. Вместо Юнги теперь — холодное посиневшее тело. Худое, слабое. Хосоку стоило быть внимательней, нужно было заметить под одеждой мешковатой изменения столь ужасные. Он себя ненавидеть будет до конца своей жизни, ибо позволил такому случиться.       Холодное тело лежит на полу рядом с Хосоком. Ему все еще кажется, что Юнги очнется. Но этого не случится и через полчаса, и через час. Он верит в то, что это все сон.       Он оторвет взгляд от тела Юнги, отныне и навсегда неживого, вглядываясь теперь в стоящий рядом мольберт. А на нем — картина. Это портрет Юнги, незаконченный.       — Я закончу ее. Потом, обязательно.       — Думаешь, стоит? Я не настолько важен, мне и этого хватит, — Юнги осматривает картину и ведет уголком рта.       — Тогда создам новую, в сотни раз лучше.       Нарисует лучше.       Хосок покидает комнату, открывает в спальне ящик, достает фотографии формата 3 на 4, сделанные на небольшой фотоаппарат, печатающий фото сразу после создания. На этих фотографиях — Юнги. Затем спешит в соседнюю комнату, где ставит к стене большой холст с старой картиной, а на мольберте размещает небольшой холст 30 на 30 сантиметров, ставит рядом фото.       Красок полно, но сегодня к ним не притронется. Возьмет лишь кисти новые, чистые, сядет на пол и глазами наметит примерное расположение.       Хосок не любит красный цвет. Ненавидит, ибо младшая сестра имела страсть к делу, порождающему этот цвет. Хосок всеми силами пытался вытащить ее, вернуть к жизни безболезненной. Не получилось. С тех пор он не добавляет этот цвет, но ради Юнги создаст целое творение.       Толстая кисть скользит по холсту, обмакивается в краске еще, намечает слегка угловатые черты. На фотографии Юнги живой. Тело его не было настолько исхудавшим, на нем не было синяков. Его можно было обнять и поцеловать, ощутить согревающую энергию.       Хосок проводит кистью еще, добавляет все больше красных оттенков. Сейчас ошибок не может допустить, не может создать что-то неиделальное. Это последнее, что он создаст на чистом холсте.       На картине уже виднеется положение глаз, носа, рта. Хосок накладывает еще пару теневых слоев, заменяет толстую кисть на более тонкую и приступает к более детальной проработке. Слоев получается много, даже очень: краску заменил на ту, у которой плотность меньше. Цвет слишком слаб, слишком мягкий для грубых черт и правильной теневой постановки.       — Юнги, — шепчет он, смотря на пол, а потом беззвучно, будто боясь потревожить чей-то сон, проходит к шкафу, роется на полке с карандашами и кисточками и в банке. — Ты сказал, чтобы я не скучал без тебя, — берет необходимый предмет, оборачивается, будто с реальным человеком ведет беседу, — а я не могу, понимаешь? Не могу, — и садится обратно, а после осматривает руки. — Ты мой воздух, мое солнце. Без тебя я никто и звать меня никак. Я вдох не могу совершить без тебя, — надавливает на подвижный механизм, выдвигая лезвие полностью, и сглатывает.       Подносит к запястью левой руки вытянутой, а после зажмуривается и совершает десяток позеров по нему. Не глубоких, дабы ощутить боль, привыкнуть и совершить более рискованное. Смотрит на удивительно ровные линии, из которых сочится кровь. Не спеша, по несколько струек из пореза каждого. Подносит лезвие ближе к запястью, на котором виднеются синие сосуды. По ним спешит от легких кровь, насыщенная кислородом, поддерживая жизнь.       Режет неглубоко: рука дрожит, голова страшно гудит. Он хочет остановиться, но не делает этого. Смотрит на кровь, собирающуюся в порезе.       Под слоями кожи виднеется белая жилка. Желудок пустой, но Хосока будто всего вывернет вот-вот наружу. Но он держится ради Юнги. Он хочет исполнить свой долг перед ним, закончить картину, а после рядом расположиться и уснуть вечным сном.       Режет еще, а после откидывает нож в сторону и берет правой дрожащий рукой кисть. Прикрывает глаза, опускает руку, глубокий рваный вдох делает. Он совсем сдается, как сдался Юнги. Парень, которого хотелось спрятать от всего мира. Но Хосоку придется совладать с собой.       Портрет будет закончен. Берет кисть с пола, макает ее в лужицу собственной крови и опускает на холст, приступая к проработке глаз. Он снова заговаривает то ли сам с собой, то ли с бездыханным телом.       — Знаешь, а это не так уж больно, если потерпеть, — и мазком проводит тень в уголке глаз. — Моя сестра от такого рода забавы была зависима, я пытался ее спасти. Не получилось: она скончалась в ванной, и я поздно об этом узнал. Очень. Когда уже похороны прошли. Меня не позвали, не хотели травмировать. А я сестре доверял как себе, никогда бы не подумал, что найду ей замену, — медленно говорит, почти шепотом. Приостанавливается, осматривает картину и приступает к прорисовке губ. — Это ты. Никогда бы не подумал, что связал бы свою жизнь с подростком с улицы. А ты вон какой оказался, даже влюбил меня в себя, смешно даже звучит. Нет, не сама любовь — то, что я влюбился в парня. Хотя нет, я влюбился именно в душу. Это самое главное в тебе. Замены тебе не существует, как и жизни без тебя. Не знаю, видишь ли ты меня сейчас со стороны или нет, хочешь ли ты меня убить за то, что я убиваю себя. Я закончу картину, вложу в нее и свою частичку, а после умру рядом с тобой. Ты же хотел, чтобы я без тебя не скучал. Но это невозможно. Я мог бы жить без смысла, без желания творить, но сил нет. Ходил бы как зомби, даже улыбнуться бы не смог. Зачем мне это? — и отрывается от холста, смотря на Юнги с вопросом, будто он жив. — Я тут все равно буду существовать, а не жить…       Он замолкает, в глазах начинает мутнеть. Хосок все чаще приостанавливается, приводит себя в порядок и продолжает, так же собирая кистью кровь с пола. Ощущает слабость сильную. Судорога пробивает тело. Становится все тяжелее что-то различить перед собой. Осталось немного — волосы закончить. И тогда Хосок закончит свою последнюю работу. Самую важную в его жизни. Большего ему не нужно.       — Вот интересно, что подумают люди, когда нас найдут? — задает вопрос младшему, седая на пол и подползая к Мину. Ложится рядом на спину, берет чужую ладонь в свою. Делает глубокий вдох, ощущая, будто все необходимое выполнил в этой жизни.       Он хотел бы все вернуть. Вернуться в тот момент, когда Юнги появился в его жизни. Он все бы выстроил не так. Продал бы дом и уехал бы с Мином в любое место на Земле, лишь бы только уберечь. Остался бы там с младшим, подарил бы ему все самое лучшее. Влюбился бы по новой, влюбил бы в себя по уши вновь, ощутил бы тот самый трепет первого поцелуя.       Тот был со вкусом краски. Последний — с металлическим привкусом крови.       Хосок не любит красный цвет, имеет лишь базовый оттенок в единственном экземпляре, ибо прошлое потрепало так, что он больше никогда не желает применять этот цвет в картинах. Но для Юнги он нарисует этим цветом последний портрет, смешав невинный алый оттенок с темным, своим, отнюдь не таким же невинным, ибо изъят тот с запястья намеренно.       — Спасибо тебе, Юнги, за все.       — И тебе, Хосок. Я тоже тебя люблю.