memento mori.

– Начало третьей осенней луны минуло. Ты всё ещё хрупок, как хрусталь? Осаму голоден, жаден и насмешлив. В полуночной тьме его фигура режет глаза чётким маслянистым пятном на фотоплёнке: он единственный, кого видно в поглощающем тумане. Белая мгла – Его страх и память – стелется по дороге, пряча собой обратный путь. Покой нарушают лишь бьющиеся о мигающий фонарь мотыли, поддакивающие насмешке. Что-то трепещет. Достоевский, осязаемый и уязвимый, раненным хищником всматривается в небо. Сквозь его непроницаемый министерский фасад, характерный истинным англосаксам, эмоции различить трудно, но Осаму знает – чистое напряжение. Чужая настороженность отзывается тяжестью вниз живота, холод промозглой мглой течёт за шиворот, обласкивая нагревающееся тело. Размякший вид Призрака чарующего французского языка, совершенно беззащитный под проблесками лунного света: «Надругательство. сам Дьявол шепчет согрешить», – собственные мысли выходят из-под контроля. Животное, собачье желание, самоличным грехом вычерченное на лбу, мерцает, заманивая на свой свет не то мерзких насекомых, не то самого Бога. – Осаму, – мягкий и высокий голос разливается перезвоном драгоценностей по полу, затекает в уши, затаивается где-то на переносице. Известный проблесками и воспоминаниями лик небрежен в своей молодости, соблазнителен в женской округлости. Угловатое, андрогинное тело его истинного облика вне первородного ужаса и таинства помех кажется порочным деликатесом в глазах Дазая-сибарита. Он не может оторваться, – mon cher, ты звучишь возбуждённо. Гранатовый блеск выбивает землю из-под ног. Осаму на чистом рефлексе идёт ближе. – Пыхтишь как пёс, поймавший долгожданного кролика, – удивлением сопровождается ответное приближение: Фёдор, этой ночью действительно так же попавшийся, совершенно равный, льнёт ближе, чаруя человеческой теплотой, – Покорность и sangfroid, дитя, ты забыл о них? О, Осаму помнил: начиная с холода ниелло нательного креста на своём лбу, заканчивая саднящей болью в коленях. Молитва в посвящении была долгой, мертвенной, сладкой – днями после на языке ещё хранился терновый вкус божественной плоти. Помнил, но двигал дальше, ответно настигая телом, бывшим сильнее фантомного. – Силишься, даже осознавая мою осведомлённость. – он нежит тонкое запястье жадным касанием, подносит его к губам, будто намереваясь вытянуть душу на третьей ступени, прямо из чёрной, как ночь, сукровицы. Целует с упоением, вспоминая первую мессу, – бесстрашен. – Непочтительное святотатство, Осаму, – ласкаемый, Фёдор смотрит снисходительно, как хозяин смотрит на пса, лижущего ноги, – ты ведом голодом. И голод его – вишнёвый гной, широким мазком которого перечёркивали сотни собачьих жизней. Он оскоминой оседает на языке, когда осмелевшие руки тянут слабое тело вперёд, будто стараясь слиться в пошлом единстве – живое и мёртвое чтут обрядный танец на ночь уходящего плодородия. – Всё возвращается, Фёдор, – долгожданно вкушая губы, прелюбодей шепчет, – L'assassinat est grandeur d'âme.