memento mori.

Осаму выдыхает в чужие губы, порочно цепляясь за них своими, пропитывает алый рот собственным присутствием, лижет ласкающимся псом. Сочный вкус запретного плода тает на языке, расщепляясь в вязкой, пропитанной сахаром, слюне. Он хочет втоптаться в гладкое нёбо, пробраться глубже, но мягкое тело в руках утекает сквозь пальцы. Мышцы сковывает животным желанием судорожно собирать божьи крупицы; Дазай успевает скормить зверю внутри собственные воспоминания об уходящей с минутами ночи, чтобы желание это осталось за тонкими ромбовыми цепями. Он отстранённо выпускает в подушку вместе с воздухом невысказанное недовольство. – Mon cher, – фантом справа, его шёпот — в каждом углу комнаты, – приемся. Ненасытность – грех. Осаму фыркает, чешет зубами язык с елейной насмешкой святости лицемерия. Вопрос преобладания духовного над материальным: способно ли эфемерное оставить свой след на существующем? Он тянется вперёд, тычется носом меж ледяных остатков от былых крыльев, пышет в довольстве похотью и естественной дурью. – Какой жест я должен выставить, чтобы простить своё чревоугодие? – причмокиванием у зашейка, поглощением урчащего запаха прелой кожи, – Поведай. Фёдор мягкая конфета в его пальцах, точится прятанными внутри лезвиями и иглами, глядит лукаво через плечо и долго молчит, рассекая взглядом интимный полумрак. Он позволяет касаться себя так, как если бы до сих пор не мог дать отпор; как если бы до сих пор был человеком. То пьянит – Дазай глупым зверем трётся лицом о подставленную кожу, жмётся к телу, целует, кусает, режет шершавостью языка, игнорируя отстранённость. Дорвался. – Отвяжись, животное, – Достоевский лениво ворчит, решая проигнорировать вопрос; ведёт плечом, пытаясь стряхнуть навязчивое внимание, и опускается разнежено на подушку. Бросает задумчиво: – Когда творение обращается против создателя, полагается его уничтожить, не так ли? – для твари поразительно открыто. Он смотрит в глаза и позволяет смотреть в ответ, будто вопрос действительно важен. – Уж не обо мне ли ты? – лениво бурчит, растирает своё внимание по чужим обнажённым лопаткам и надкусанной шее. Ночное причастие, "Приимите ядите" в своей натуре. – Николай се sont les entraves de mon existencе, – игнорирует колкость Человека: тот до сих пор упивается удовольствием свободы и фактом собственного живорождения, – Кусает кормящую руку, совращает четвёртую ипостась, моего дражайшего агнца. Непростительное святотатство. Осаму в смешке топит собственное с шутом необычайное сходство. Притирается под бумажным боком, неуклюже пародирует нежный поцелуй в плечо, как если бы мог чувствовать сладость к соблазнительному в запретности существу; не успевает поймать чужое движение, сталкивается нос к носу с тварью, которой грезил. Что-то знакомо трепещет, когда гранат чужих глаз втаптывает его в мятые простыни. – Поглотившие свободу Творения недоумевают, почему за клеткой искусственных тел их встречают аналогичные прутья Мира. – шёпот везде: гладит лицо, заливается в уши, дышит в затылок, сороконожками касается поясницы, – Глупые создания не знают, что Свобода иллюзорна, оттого злятся на Творца, сгорают в грехе и берутся за топор. Осаму, мои дети восстают против меня, – Фёдор обманчиво покорно клюёт в губы, ублажая самый уголок, – ты допустишь это? Безвольное тело не может не подчиниться выкормившим пальцам. В молчании, названный вжимается щекой в ласкающую ладонь, смотрит доверчиво на одобрительное покачивание головой, следит за растворением силуэта в приходящем рассвете. Покорность с лица утекает следом.