Дом на третьей улице

Глядя на город, который только просыпался, с высоты птичьего полета, я всегда испытывала какое-то странное возбуждение. Мне нравилось смотреть на мир свысока. Ощущать, словно он слабее, словно наконец-то прогнулся под меня. А я здесь. На самом верху. Я сильнее. Сильнее и лучше их всех. И мира в целом. Но это не было из-за моего слишком огромного самомнения, нет. Скорее, я просто всю свою жизнь пыталась выкарабкаться с самого низа, вырвать это свое право на счастье. Поэтому сейчас я просто жила, наслаждаясь плодами своего труда. Плодами, которые взросли вперемешку с потом и кровью, разбитыми надеждами, болью, упорством и целеустремленностью. И мне нравилось, глядя на мир сквозь туман высотки, осознавать, понимать и ощущать каждой клеткой своего тела, что я сделала это. Сделала то, на что у многих просто не хватило бы духа и сил. Через два часа у меня запланирована встреча, и мне пора собираться. А это значит, что пришло время поднимать ту красавицу, что сопит на огромном матрасе прямо перед панорамными окнами. Но я не умею будить нежным голосом, подавать кофе в постель и вообще все эти нежности уже давно не про меня. Когда-то давно, в далекой юности я была способна на это. Как и на чувства в целом. Как и все мы, дети девяностых. А сейчас уже нет. Поэтому я забрасываю в блендер всякие заблаговременно порезанные овощи, чтобы приготовить этот витаминный удар, который придаст сил и бодрости, и нажимаю на кнопку. Аппарат начинает гудеть, и девушка, конечно, просыпается. Недовольно ворчит и потягивается. Поднимает темноволосую голову, садится, прикрывая грудь одеялом, и озирается. — Доброе утро, — довольно бодро приветствую я ее, с интересом разглядывая. Все они похожи друг на друга. Это мой любимый типаж – невысокие, худенькие, с темными волосами. — Очень доброе, — фыркает она и тянется к телефону, который валяется около матраса. – Ты шутишь? Шесть часов?! — У меня встреча в восемь, — пожимаю плечами, перекрикивая блендер. – Тебе пора. — Ты очень мила и обходительна, — закатывает она глаза и откидывается на подушки. – Вызовешь мне машину? — Не вопрос, — киваю, открывая чашу. – У тебя есть десять минут на душ. Потом его займу я. А я не люблю ждать. — Можешь ответить на один вопрос? – она приподнимается на локте, глядя, как я наливаю в высокий стакан фруктово-овощную смесь ядреного цвета. — Задавай, — киваю, переводя взгляд на нее. — Как с такими манерами ты затащила меня к себе? – усмехается она и встряхивает копной густых волос. Мне не нравится это движение, и я снова отворачиваюсь. — Я умею убеждать, — спокойно отвечаю и встаю с высокого барного стула. – Душ вон там, — указываю рукой направление и иду в другую комнату, где у меня стоит беговая дорожка и еще пара тренажеров. Не хочу ее смущать и задерживать. Не люблю в принципе с кем-то разговаривать по утрам. Тем более с той, с которой провела ночь. Девушка оказывается шустрой. Через семь минут заглядывает ко мне в комнату, где я сижу на велотренажере и давлюсь витаминным смузи. — Я готова. — Машина у центрального входа, — киваю ей. – «889», Мерседес. — Ого, «Бизнес-класс»? – довольно щурится она. — Отвезет туда, куда скажешь, — я допиваю свой заряд бодрости и встаю с места. Через пару минут я остаюсь одна в огромной московской квартире на шестидесятом этаже элитного бизнес-центра, где цена аренды за месяц может прокормить пять малообеспеченных семей. И меня, наверное, это должно как-то трогать или волновать, но не трогает и не волнует. Я сама росла в малообеспеченной семье, я не понаслышке знаю, что это такое. Но это не значит, что я должна жить, ущемляя себя в своих «хотелках» и желаниях. Когда-то я жила именно так. Но уже давно не живу. Я выросла. Мы выросли. Стали большими и сильными. Жесткими. Ментально жилистыми. Нас уже не сломать так просто и не так просто затронуть чем-нибудь. Вместе с силой духа мы обзавелись непробиваемой безразличностью почти ко всему происходящему. Стали сухими. Как иссохшие ветки старого дерева. Не ветви. Ветки. Потому что ветви — это что-то массивное. Значимое. А ветки — это рудимент. Когда-то были важными, а теперь нет. Высохли и бесполезно свисают. Ждут своего порыва ветра, чтобы быть снесенными, а потом и отброшенными дворником куда-нибудь к мусорному баку. Хотя выглядят пока ещё пристойно. Так и мы. Красивые и вроде сильные. А бесполезные. Внутри ничего. Гнильё и только память о чём-то. Некогда очень важном.