Дом на третьей улице

Утром, очнувшись на узкой кровати, в комнате, пропахшей перегаром, я с ужасом восстановила все события минувшей ночи. И даже не обращая внимания на мучительную головную боль, я лихорадочно перебирала варианты, что мне делать. Ушла в неизвестном направлении. Не отвечала на звонки. Напилась до невменяемого состояния. Не ночевала дома. Изменила. Последнее тревожным набатом билось в ушах, не давая даже подняться с кровати. Не сказать? Не признаться? Сокрыть свое преступление? Сделать вид, что ничего не было, и остаток жизни положить на искупление своей вины, о которой она даже не узнает? Сейчас, уже успокоившись и отойдя от вчерашней ссоры, я понимала, что была не права. Что снова повела себя, как эгоистичная сволочь, обвинив ее в том, в чем она была не виновата. Еще и выставила себя обиженной и оскорбленной. Так поступают только трусы. А теперь я была трусом с огромным чувством вины за содеянное. Но я знала, что этот мимолетный акт, длившийся от силы-то минут десять, ничего не значит для меня. Мне не нравилась Яна, я не собиралась заводить интрижек. Это было по глупости, по пьяной лавочке. И мне просто необходимо скрыть этот факт от Сони. Не потому, что я боюсь расплаты, хотя это, конечно, тоже имело место быть. А больше потому, что ей будет больно. А я и так уже достаточно заставила ее помучаться своим поведением. Поднявшись с кровати, я осмотрелась. На кресле кто-то спал, на полу лежали двое. Яны не было. Я прошла в туалет, потом попыталась зайти в ванную, но дверь была заперта, а из самой ванной комнаты доносился глухой храп. Я взяла куртку, с кухни стащила пачку чьих-то сигарет и вышла на улицу, захлопнув за собой дверь. Вызвала такси, израсходовав последние проценты заряда, так как понимала, что на автобусе я просто не доеду, и стала ждать машину, раскуривая крепкий табак. Хотелось врезать таксисту за то, что ехал так быстро. Я не была готова встретиться с ней так скоро, но в глубине души надеялась, что она решила уехать к родителям на ночь. Когда оказалась у двери, поняла, что у меня нет ключей. Уткнувшись лбом в холодную подъездную стену, я вздохнула. Подняла руку и дрожащими пальцами нажала на звонок, даже не понимая, надеюсь я на то, что она откроет или что ее все-таки нет дома. Но она была. Открыла дверь и уставилась на меня красными от слез и недосыпа глазами. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла произнести ни слова. Просто смотрела на нее, такую маленькую, нежную, беззащитную, и понимала, что без нее я просто не справлюсь. Не вывезу, не вытащу себя из дерьма, в котором снова оказалась. Она была нужна мне. Соня отошла, пропуская меня, и я сделала шаг вперед. Опустила взгляд и пробормотала: — Я потеряла ключи. — Где ты была? – тихо и как-то слишком спокойно спросила она. — Я… У друзей, — ответила еле слышно, не имея сил посмотреть на нее. – Прости меня. Я столько наговорила тебе вчера. Я… Я сожалею. И… — я все-таки подняла взгляд, чувствуя, что глаза начинает щипать. – Я не хочу, чтобы ты уходила. Ты нужна мне. Я сделала шаг вперед и просто обняла ее. Прижала к себе, пытаясь не то раздавить, не то поглотить ее тело, заставить его раствориться во мне. Через пару минут, так и не произнеся ни слова, мы отстранились друг от друга. Соня смотрела на меня, но в ее глазах словно не было жизни. Наверное, так смотрят покойники. Глаза были пустые. Совершенная и абсолютная пустота, словно я смотрела на нарисованное лицо манекена. — Ты все еще пахнешь ею, — просто сказала она и, развернувшись, ушла в комнату. Я осталась в коридоре, глядя в одну точку. Веко на левом глазу дернулось, и я посмотрела в зеркало. На моей шее были следы от помады.

***

Скандала не было. Она просто сказала, что не дура. Что прекрасно учуяла этот стойкий удушливый запах духов, который было сложно с чем-то спутать. А помада только подтверждала ее слова. Я не отпиралась. Не стала врать и придумывать отговорки. Призналась, что сожалею, что была пьяной, что не отдавала себе отчет, что чувствовала себя отвратительно и не соображала, что делаю. Но все это было бесполезно. Я видела, что она все уже решила. И когда Соня достала из шкафа сумку, меня прорвало. Впервые в жизни я позволила себе упасть перед кем-то на колени. Я просила, умоляла ее дать мне шанс все исправить. Дать нам шанс. Обещала, что больше не притронусь к спиртному, что никогда в жизни больше не увижусь с этой Яной и даже не заговорю с ней. Клялась, что сделаю все, что от меня зависит, что выполню любую ее просьбу или требование, все, что она скажет. Я просила только об одном – чтобы она не оставляла меня, не уходила. Я ползала по полу, пытаясь достучаться и докричаться, мое лицо было мокрым, а голос срывался от отчаяния. Я была в ужасе, в панике, осознавая, что вот-вот потеряю единственное хорошее, что у меня было. А когда я прижалась щекой к ее животу, обняв ее обеими руками, сотрясаясь от рыданий, она… Она погладила меня по голове и тоже опустилась на колени, глядя на меня глазами, полными слез. — Крис, — сглотнув, она моргнула, и слезинка упала на ее щеку. – Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю. Но я больше не могу так. Это слишком для меня. Ты отталкиваешь людей, которые пытаются помочь тебе. Я пыталась, я правда пыталась. Но ты не оставляешь шансов. И я… Я просто не смогу. Не смогу жить как раньше, зная, что твои руки обнимали другую, что твои губы целовали ее. Я… Что-то изменилось. Я говорила тебе, что могу простить все. Но не это. Это предательство. Измена не физическая, измена чувствам. И именно с этим я не смогу смириться. — Что мне сделать, чтобы ты осталась?! – не контролируя себя, прокричала я, содрогаясь в рыданиях. — Отпусти меня. Пожалуйста, — ее лицо свело судорогой плача, и слезы полились с новой силой. Я сморщилась, стиснув зубы, как ребенок, который бьется в истерике, но знает, что ничего уже не изменить. Когда я отцепилась от нее, то буквально рухнула на пол, сжимая кулаки. Соня быстро встала, взяла собранную сумку, обулась и… через пару минут я услышала, как закрылась дверь. В ту же секунду соскочила на ноги и кинулась в коридор, чтобы… Не знаю, на самом деле, зачем. Но остановилась, увидев себя в отражении. И глядя на него, не отрываясь, ненавидя в нем все, что вижу, презирая каждую деталь, я с силой ударила кулаком в самый центр зеркала.

***

Она, конечно, оставила мне денег. Зная Соню, она просто не могла бы поступить иначе. А я… Я просто прожигала свою жизнь, не имея понятия, что делать дальше. Я сознательно разрушала себя, понимая, что это медленное самоубийство. Снова были какие-то компании, стычки, притоны, наркотики, алкоголь, очень много алкоголя, на самом деле. И каждое утро, еле открывая глаза, я вздыхала, понимая, что окружающий меня мир не изменился, что все вокруг все еще по-прежнему. Что тот кошмар, который окружал меня, не сон, он не проходил с наступлением утра, напротив, он только сильнее затягивал. Как люди просыпаются в поту, радуясь, что это был просто страшный сон, я каждый раз окуналась в реальность, как в ночной кошмар. И не имела понятия, что мне делать дальше. У меня не было ничего и никого. То, что меня окружало, было лишь иллюзией настоящего. А по факту жила я в прошлом, которое было дорого и ценно. И я ненавидела себя с каждым днем все больше. За то, что в этот раз не мир, не судьба и не злой рок были виноваты в моих несчастьях, а я сама. И я наказывала себя, умышленно уничтожая. Мне было двадцать два. И у меня не было больше ничего.

***

Была зима, я жила в теткиной квартире, из которой еле удалось вывести тараканов. Вторую комнату сдавала какому-то узбеку, который целыми днями пропадал на работе. Он был дворником. Иногда звал меня на подработки в виде мелкого ремонта – подштукатурить стены, сменить обои, побелить потолки. Денег за аренду и подработок мне хватало, чтобы жить жизнью, которой я так отчаянно боялась – жизнью своей тетки. Фархад был неразговорчивым, часто молчал, но даже в его молчаливом взгляде я видела укор, когда он смотрел, как я каждый вечер ухожу к своим «друзьям», от которых возвращаюсь под утро, еле стоя на ногах. Но рано или поздно и это должно было кончиться. После очередной попойки, незадолго до Нового года, я в три часа ночи шла домой. И по обыкновению проложила маршрут мимо того самого дома, в котором и остановилась моя жизнь. Дом на Третьей улице. Я почти каждый день проходила мимо, сознательно, специально, с мазохистским удовольствием заставляла себя бродить по знакомой дороге, глядя в окна, в которых я видела отражение своей жизни. Смотрела на занавески, которые были уже не те, что висели у нас, на желтый свет, который пробивался сквозь них. На торчащую вазу, что также, как и раньше, стояла истуканом на подоконнике, потому что больше ее спрятать было попросту некуда. Иногда останавливалась и минутами, а то и часами могла просто смотреть на эти горящие окна и жалеть себя, ненавидеть. Представляла, что там не другие люди пишут свою историю, а я. Что за занавеской не какая-то полная женщина стоит у плиты, а Соня. Готовит мои любимые макароны с тушенкой, ждет, когда я вернусь с работы, чтобы обнять, холодную с улицы, вдохнуть морозный воздух и поцеловать своими нежными теплыми губами мои замерзшие. Смотрела на двор, вспоминала, как часто стояла у окна и курила, глядя на то, что происходит на улице. Как играют дети, как мамаши катают своих малышей в колясках, как паркуются соседи, буквально друг на друге. И вспоминала, как часто по вечерам были слышны песни – недалеко от этого дома было общежитие музыкального колледжа, и студенты, направляясь с учебы, шли мимо, напевая мелодии и песни. Это была та жизнь, которую я хотела, но которую не могла вернуть. И мне необходимо было проживать хотя бы воспоминания, поэтому меня и тащило к этому дому, тянуло магнитом. И когда я снова оказалась там, то поняла, что мне дыхания не хватает, настолько боль стягивала, сжимала грудную клетку. Прошло несколько месяцев, а мне не стало легче. Ни на йоту. Стало хуже. И я поняла, что должна услышать ее. Просто услышать ее голос, а потом будь, что будет. Я должна ей позвонить. Да, прямо сейчас, прямо в три часа ночи. Или утра. Неважно. Это безотлагательно. Я должна ее услышать. Развернувшись, я направилась в сторону дома своей тетки, достав телефон и сняв перчатки. На улице стоял мороз, пальцы тут же окоченели. Мое нетрезвое сознание и так ухудшило мелкую моторику, а холод это только усугубил. Я дважды выронила телефон, стерла с экрана снег, вытерла его об куртку и снова начала искать в адресной книжке ее имя. Не заметила, как оказалась на проезжей части. Казалось, в том состоянии, окажись я даже на Красной площади, и то бы не поняла этого. Наконец, когда имя было найдено, я еле попала по сенсору и нажала на вызов, приложив трубку к уху. В тот же момент услышала оглушительный сигнал автомобиля, а в следующее мгновение меня ослепил свет фар.

***

Я открыла глаза и зажмурилась от сильной боли. Голова ощущалась тяжелой, похожей на раскуроченную тыкву, упавшую с высоты. Проморгавшись, подняла взгляд и увидела белый потолок. Что за черт? Чистое одеяло, еще одна пустая кровать в углу, раковина. В тот же момент, как я более-менее начала осознавать, что происходит, открылась дверь. В комнату вошел врач в халате и с какой-то папкой. Он был невысокого роста с трехдневной щетиной и красными глазами, словно он без сна и отдыха работал дня три. На вид ему было около сорока пяти, может, чуть меньше или больше. — Доброе утро! – на удивление бодро отозвался он, подходя ко мне, но даже не оторвал взгляд от своей папки. – Ну что, в рубашке родились, да? — В смысле? – не поняла я, попытавшись чуть приподняться. Тело пронзило болью, и я охнула. — А вот этого не рекомендую, — строго сказал он и наконец посмотрел на меня. – Красиво летели. — Где я? Что произошло? — Знаете, вам вот… Сколько… Двадцать два, хм, — промычал он, кивая сам себе. – А в вашей крови было столько алкоголя, что медвытрезвитель бы дал вам награду, если бы мог. — Что произошло? – повторила я вопрос, морщась от боли, которая, казалось, была везде. — Под машину вы попали, милочка. Так обычно и бывает, если выскакивать на проезжую часть. И, кстати, вам очень повезло, что отделались ушибами, ссадинами и легким сотрясением. Всего несколько швов наложили. До свадьбы заживет, — усмехнулся врач и подошел ближе. – Как чувствуешь себя? – его голос поменялся на более… человечный, что ли. И он почти по-отечески посмотрел на меня с легким осуждением, но каким-то пониманием. — Паршиво, — призналась я, теперь осознавая, почему один глаз у меня видит хуже. — Ну, надеюсь, скоро полегчает, — вздохнул доктор и снова посмотрел на папку с историей болезни. – Правда, шрам на лбу все же останется. — Да пофиг, — безразлично пробормотала я, глядя в окно. Одним больше, одним меньше. Почему он меня не задавил? Неужели было трудно сбить меня так, чтобы я, например, память потеряла? — Надеюсь, твой кавалер не из слабонервных, — усмехнулся врач и сделал какие-то пометки. — Кавалер? Какой кавалер? – нахмурилась я, снова поворачиваясь к мужчине. — Ну, жених твой, — протянул доктор. – Мы же должны были кому-то позвонить. Он был последним в списке вызовов. Сразу примчался, уже несколько часов сидит в приемной, ждет. Сказал, что парень твой. — М-м-м, — протянула я, вообще ничего не понимая. — Позвать? – осведомился врач, очевидно, понимая, что я удивлена новостью о кавалере. Может, я была без сознания так долго, что уже и парень появился? Или я все-таки потеряла память? — Ну да, — пробормотала я. Интересно, кто это? Последнее, что я помнила, это как пыталась позвонить Соне. Но она на кавалера точно не похожа. — Хорошо. Но недолго. Я зайду еще позже. Сказав это, он потряс какой-то мешочек, висящий на длинной железяке, жидкость из которого попадала мне в руку, и что-то снова записав, вышел из палаты. Через несколько минут дверь снова отворилась и вошел… Димка. Я вытаращилась на него, не веря глазам. Он смотрел примерно также. — Что ты здесь делаешь? – еле слышно проговорила я, разглядывая парня. — Мне… Мне позвонили, — пробормотал он, все еще топчась у порога. – И я приехал. Сказали, что твой последний вызов был на мой номер. Я задумалась и кивнула. Я хотела набрать Соне. Но, видимо, промахнулась и набрала Димке. Он был записан по фамилии. Серов. Если бы я нажала куда нужно, возможно, она могла бы сейчас сидеть здесь. — Я… Я хотела набрать Соне и промахнулась. Бухая была, — честно призналась я. — А где она? – тут же осведомился Дима. – Я пытался ей дозвониться, но номер недоступен. Она не знает, что ты здесь? — Она… Мы… — я покачала головой, сжимая зубы. – Мы больше не вместе. Разошлись. — О, — выдохнул он, словно совершенно не ожидал это услышать. – Давно? — Не очень. — Что… Что произошло? – прочистив горло, он все-таки прошел в палату и взял стул, стоящий у стены. — Это… Долгая история, — пробормотала я, уставившись на свои ободранные руки. — Не хочешь говорить? – догадался Димка. — Типа того. Зачем? – пожала я плечами и поморщилась от боли, что снова пронзила все тело. — В смысле? — Я… Я сама виновата. Я отталкиваю людей. Я совершаю поступки, которые их отталкивают. Я… У нас был тяжелый период, и мы не справились. Я не справилась. — Но вы… Вы такими счастливыми были, я думал… — Димка не договорил. Замолчал на середине фразы. — Я изменила ей. Напилась и изменила, — выпалила я, зажмурившись. — Ты… что?! – воскликнул он, соскочив со стула. – Ты шутишь? — Нет, — покачала я головой. – Я… Это сложно объяснить. — Да уж, очень, — язвительно бросил он, фыркнув. — Слушай, я… Я не хотела, чтобы так вышло, и я очень сожалею. Я готова была на что угодно, чтобы это исправить. — Некоторые вещи исправить нельзя! Как ты до сих пор этого не понимаешь?! – воскликнул Дима, глядя на меня. – Их просто не нужно допускать, чтобы не приходилось ничего исправлять. — Ох, где ты был раньше со своими советами?! – рявкнула я. – Ты сам слился! Будто я тебе жизнь испортила, увела твою жену или невесту! — Не говори так, будто это я виноват! У тебя всегда все вокруг плохие, а ты одна белая и пушистая! – всплеснул он руками. — Нет, — медленно проговорила я. – Как раз все наоборот. Все вокруг святые, это я такая. Дефектная. — А, теперь стадия «я говно и жизнь меня ненавидит», все ясно, — кивнул он и снова уселся на стул. – Ты такая сильная, Крис. Правда. В твоей жизни было столько дерьма, но ты совершенно не знаешь, что такое ответственность. Словно росла ты не там, где… росла, а была каким-то тепличным растением. Все вокруг должны думать и делать все, чтобы тебе угодить. Самомнения у тебя не отнять, тут не поспоришь. И самобичеванием ты тоже любишь заниматься. А дальше что? — Ничего, — вздохнула я и опустила голову на подушку. Мы помолчали несколько минут, а потом я неожиданно сказала: — Я так скучала по тебе. Как только эта фраза вырвалась из моего рта, я дала еще одну слабину, и слезы хлынули из глаз. Димка тут же оказался рядом, пораженный, так как сроду не видел, чтобы я плакала. Он обнимал меня, укачивая, а я рыдала, не обращая внимания на боль, цепляясь за его свитер, пытаясь хоть как-то избавиться от тяжести, что была внутри. Минут через двадцать, когда моя истерика более-менее сошла на нет, я вытерла глаза и хриплым голосом проговорила: — Я продам теткину квартиру и уеду отсюда. Этот город убивает меня. Я не могу здесь оставаться. Димка помолчал несколько секунд, а потом вздохнул и сказал: — Я через три месяца переезжаю в Краснодар.