Дом на третьей улице

Я целовала ее так, словно не было этого времени, в течение которого «нас» не существовало. Словно мы просто одиннадцать лет назад нажали на «паузу», приостановились, а теперь, наконец, я нажала на «Play». Будто не было никаких перерывов, не было множества лет, в течение которых мы ничего не знали друг о друге. Я целовала ее так, словно она все еще была моей. Соня не сопротивлялась. Отвечала на поцелуй податливо, как будто сама ждала этого, ждала, когда я сделаю этот шаг. Почувствовав ее ладони, обнимающие мое лицо, как тогда, меня словно охватило безумие. Мне хотелось ее. Сейчас. Здесь. Безотлагательно. Даже зная, что тут опасно, зная, что нас ждут друзья. Зная, что все это может кончиться, как только осознание происходящего настигнет нас. Поэтому, не раздумывая, почти синхронно мы двинулись в сторону туалетной кабинки. В уборной негромко играла музыка, что-то классическое, красивое, и это создавало какое-то ощущение нереальности происходящего. Словно мы в фильме или мюзикле, и непонятным оставалось лишь, как режиссер решит закончить эту сцену. Очутившись в кабинке, я нащупала замок и повернула его, не переставая целовать Соню. Я слышала, как воздух тяжело вырывается из ее легких, чувствовала, как ее поцелуи становятся все более напористыми, словно она не просила, она требовала каких-то действий. Когда мы оказались укрытыми от всего мира, мои руки дрожали от переполняющих эмоций. Я гладила ее хрупкое стройное тело, словно боясь сломать его или повредить. Силы во мне все еще было немерено, а мое эмоциональное состояние не давало полностью контролировать себя. Но Соня сама сделала первый шаг. Стукнувшись лопатками о стену, она притянула меня к себе, буквально впиваясь своими горячими губами в мои. А когда я коснулась ладонью ее груди, укрытой плотной тканью платья, то застонала мне в рот, издав какой-то горловой звук, который током прошелся по всему моему телу. Через мгновение она чуть оттолкнула меня и развернулась спиной, призывно повернув голову. Меня не нужно было просить дважды. Обеими руками задрав платье, я прошлась по ее бедрам, сжимая их, цепляя кожу, оставляя красные полосы. Она закинула голову мне на плечо, подставляя для поцелуев шею, и дышала, дышала быстро, рвано, прерывисто. Только сунув руку ей под белье, я почувствовала, насколько она влажная, и это буквально добило меня. Я прижала ее к стенке, заставив упереться руками, а пальцами продолжила ласкать девушку. Резкими круговыми движениями я подводила ее к самому краю. Ее бедра двигались в такт со мной, она была как правильно настроенный инструмент, играть на котором я умела, как ни на чем другом. Словно это был мой талант, мой дар, недоступный больше никому. И через несколько минут раздались финальные аккорды, оповещающие, что эта композиция имела успех. Она несколько раз вздрогнула в моих руках и обмякла. Я развернула девушку к себе, ладонями обняла ее лицо, убирая волосы, и, уставившись на ее припухшие губы со стершейся помадой, просто смотрела. Смотрела, впитывая в себя этот образ, который опьянял не хуже самого крепкого чилийского. Одиннадцать лет назад мы проросли друг в друге. И с течением времени эта связь не исчезла. Она истончилась, прохудилась, но не исчезла. И теперь, с каждой минутой, что мы проводили рядом, я чувствовала, как она крепнет, как набирает силу. Я знала — рано или поздно что-то случится. Должно было случиться. Главное, чтобы не поздно. Я посмотрела в ее глаза. В эту лазурь, которая олицетворяла для меня все на этом свете, и прошептала: — Поехали ко мне. Останься со мной сегодня. Соня подняла на меня взгляд, чуть затянутый поволокой, и, облизнув пересохшие от частого дыхания губы, проговорила: — Скажу, что у меня разболелась голова.

***

Только Надя хитро на меня поглядывала, когда я, минут через пять после отъезда Сони из-за "разыгравшейся мигрени", сообщила, что у меня с утра важная встреча, и что мне пора домой. Но остальные поверили. Я попросила Надю заняться выкупом тех работ, что мне понравились. И, пожелав всем хорошего вечера, буквально вылетела из зала, зная, что Соня будет ждать меня на улице. До меня мы доехали на такси. Не разговаривали. Просто смотрели каждая в свое окно. Я не знала, о чем она думала, но меня успокаивало то, что она была рядом. Ехала ко мне. Значит, у меня есть шанс. Когда поднялись в квартиру, то не сговариваясь, направились в ванную комнату. У меня была огромная душевая кабина, в которой и начался этот вечер, что плавно перетек в спальню, пока мы, как умалишенные, наслаждались друг другом. Словно пытались наверстать все упущенные годы. Я чувствовала себя спокойно в ее руках. Спокойно принимала поглаживания, как она выводила забытым, но таким привычным жестом узоры на моем теле, повторяя рисунок татуировок и шрамов. Мое сердце билось так сильно, что я подумала, что если оно не выскочит из груди, то просто остановится в какой-то момент, устав работать, не справившись с нагрузкой, из-за неверия в происходящее. Но оно продолжало биться, продолжало порхать под ее пальцами, стремясь вырваться прямо ей в руки. Не знаю, сколько было на часах, когда мы остановились и, совершенно обессилевшие, уснули. Я даже не помню, что перед этим было. Просто в какой-то момент мои глаза закрылись, и я провалилась в сон.

***

Открыв глаза, я моргнула и потянулась, улыбаясь. Конечно, я помнила все события минувшей ночи. И впервые за много лет я проснулась с ощущением счастья. С ощущением осмысленности жизни. С ощущением того, что я живу этой жизнью. Приподнявшись на локтях, я осмотрелась. Сони не было видно. Прислушавшись, решила, что она в ванной. Поднялась с кровати, подошла к окну, взглянув на уже вовсю гудящий город, и, улыбаясь, направилась в душ. Но в ванной никого не оказалось. Все еще с улыбкой на лице, которая стала немного растерянной, я прошла в другую комнату. Я обошла всю квартиру, но ее не было. Как и ее вещей. Я бросилась в спальню, к телефону. Чертыхнувшись и проклиная «Айфоны» за то, что они совершенно не держат батарею, я воткнула штекер в розетку и стала ждать, пока этот яблочный огрызок соизволит загрузиться и начать работать. Наконец, когда черный экран сменился заставкой, я, закатывая глаза, смахивала посыпавшиеся оповещения, пока параллельно искала ее номер в контактах. Когда мне это удалось, я нажала клавишу вызова. Гудок. Второй. Третий. Мое волнение усиливалось. После пятого я почти потеряла надежду. Но тут в трубке что-то словно треснуло, и я услышала ее голос: — Да? — Привет, — выдохнула я, улыбаясь своей истерии. Она ответила. Значит, все в порядке. Может, она за завтраком пошла или еще что? — Здравствуй, — спокойно ответила девушка, а я услышала шум дороги и сигналы автомобилей. — Ты… Ты где? Я проснулась, а тебя нет. Что-то случилось? – я не знала, как спросить человека, куда он делся, если вы провели прекрасную ночь, а утром от него уже и след простыл. — Можно сказать и так. — Ч-что? Что произошло? – улыбка сменилась нахмуренными бровями и моим непониманием. — Крис, это… Это все было зря, — пробормотала она негромко. — Что было зря? — То, что было ночью, было… ошибкой, — выдохнула девушка, проговорив это, однако, довольно твердо. — Сонь, о чем ты… — Крис, я… Я не могу. Мы совершили ошибку, не надо было… — Ошибку? – возмутилась я. — Я ни о чем не жалею. — А я жалею, — так же с вызовом ответила она. – Прости, но… Лучше оставить все, как есть. Я... Я не подхожу тебе. Я не для тебя. Сказав это, она просто положила трубку. А я так и осталась сидеть на кровати, глядя в окно. Растерянная и разрушенная. Снова. Одиннадцать лет назад, когда она уходила, я отлепляла ее от себя, отрывала, с корнями, с кожей, оставляя на этом месте незаживающие и кровоточащие раны, которые, я знала, никогда не зарубцуются. Знала, но все равно надеялась. Со временем, конечно, они затянулись. На их месте остались грубые, некрасивые шрамы. Но их у меня и так было достаточно. Одним больше, одним меньше, подумаешь. И плевать, что постоянно ноют и зудят, плевать, я же знала, чем все кончится. Знала, что будет больно. Не думала, правда, что так и настолько, но все же знала. И теперь, спустя столько лет, когда у меня вместо крови по венам течёт крепкий кофе, а глаза смотрят, как два автоматных дула, когда я стала той, кем обещала себе стать, все началось снова. Когда я привыкла к этим шрамам, к тому, как они выглядят, как то и дело напоминают о себе, когда что-то знакомое, далекое, будто из детства, появляется на горизонте, теперь они снова кровоточат, заставляют меня захлебываться сукровицей и снова и снова пытаться их залатать. Хоть чем-то. Но с тем же успехом можно пытаться приложить подорожник к огнестрелу. Это всегда было бессмысленно. С ней всегда было бессмысленно бороться.