Воскресенье

Кажется, он балансирует между сном и реальностью. Хёнджин с трудом разлепляет веки и хочет осмотреться, но голова кажется такой тяжёлой, а мягкая кровать просто приковывает к себе, поэтому ему ничего не остаётся, как плюхнуться обратно и задремать ещё на пару часов. Из сна его вырывает осознание незнакомой обстановки. Непривычная постель, комната, даже запах. Он слышит копошение рядом с собой и снова открывает глаза. У его ног на краю кровати сидит незнакомый парень на вид чуть взрослее его, с чёрными волосами, довольно симпатичный, хоть и в домашней одежде. Сам Джин был одет в свободные шорты и футболку, только недомогание напоминало о присутствии в клубе. В голове постепенно всплывают моменты того вечера: пока он танцевал, к нему многие подходили познакомиться. Неужели с кем-то он всё же согласился пойти? Получается, они вместе провели ночь? Не может быть. Смотря на незнакомца, парень испуганно ползёт назад, приподнявшись на руках. Сынмин замечает его пробуждение и отсаживается подальше, дабы не пугать, и старается восстановить его провалы в памяти. — Хёнджин, меня зовут Сынмин, ты в моём Месте, Бан Чан-щи попросил позаботиться о тебе. Джина на момент охватывает паника, он жмурится и судорожно выдыхает. Точно, он был с Чаном, много выпил, что-то говорил, а потом уснул. — У Вас есть календарь? — Охрипшим голосом спрашивает он, сам от себя такого не ожидав. Мин просит обращаться к себе на «ты» и говорит, что сейчас принесёт воды, но Хёнджин упёрто встаёт с постели. — Пожалуйста, мне нужно знать, какой сейчас день недели. — Воскресенье, зачем тебе… — старший не успевает договорить и задержать его на выходе из комнаты, тот извиняется и бормочет себе под нос что-то. Хёнджин ходит босиком по чужой квартире, без стеснения заглядывая в каждую дверь, и с каждой пройденной пустой комнатой дыхание становится более неспокойным, а сердце неровно бьётся. Он видел календарь, видел красный квадратик, обрамляющий любимый день недели. Он должен прийти. Он приходит всегда. Пускай снова забирает куда угодно, только бы пришёл. Тревога достигает своего апогея, когда в гостиной он видит настенные часы, показывающие половину второго. — Он уже должен быть здесь, должен был прийти… — брюнет пытается успокоиться, но неожиданно вспоминает, о чём говорил тогда со жнецом. Точно, он был с Чаном, много выпил, просил не бросать, целовал, а потом уснул. Он поцеловал его. — Что я наделал… — Хёнджин опускается на пол посреди комнаты и, слушая размеренно тиканье часов, тихо плачет. Он же видел любовь в его глазах! Ни с чем не мог спутать! Или всё же спутал… Всхлипы доносятся до Кима, тот пытается успокоить. Его не отталкивают и позволяют заключить себя в объятья. — Что я сделал не так? Зачем… — Он всхлипывает сильнее, больше прижимаясь к Сынмину. — Хёнджин, — пытается достучаться до него Ким, но парень не реагирует. Он даже не слышит, как входная дверь квартиры хлопает, но, не веря своим ушам, хорошо различает родной мужской голос. — Джин-и, ты проснулся… — Чан слабо улыбается, видя напуганного юношу. Тот подскакивает и, наскоро вытерев слёзы, бежит к нему. — Я решил сходить взять поесть, у тебя может быть похмелье. — Шатен обнимает его, поглаживая спину. — Я думал, ты ушёл. — Я обещал тебя не бросать. «Не бросай меня. Не оставляй, пожалуйста.» Брюнета внезапно передёргивает от воспоминаний. Он смотрит на Чана и не может прочитать его эмоции. — Что такое? — Спрашивает старший, хмурясь. — Ничего. Наверное, он думает, что Джин не помнит, что делал прошлым вечером, поэтому старается вести себя, как обычно, и не придавать этому значения, ведь всему виной алкоголь, но брюнет отчётливо помнит, что на поцелуй отвечали, значит, Бан хотел этого. Их прерывает невзначай прочистивший горло Сынмин. — Между прочим, вчера тебя сунули мне, — он показывает на Хёнджина, — без каких-либо объяснений, поэтому я жду от вас подробности. — Он складывает руки на груди, а Чан с Джином переглядываются. * Через пару тройку дней Хёнджин находит в квартире Сынмина занятие по душе — рисование. Тонкие линии карандаша на бумаге витиеватые, формирующие некий невзрачный пейзаж. Сколько бы аллей, парков, побережий он не изображал, всегда на этих рисунках найдётся место знакомому тёмному силуэту. — Ты любил когда-нибудь? — Обращается Джин к Киму. Тот тихо усмехается, не до конца понимая, для чего юноше такая информация. Уже который день он пытается выйти на контакт с ним, потому что парень периодически витает в облаках, стоит начать разговор, а тут Джин спрашивает такое. — Любил, сильно. — Этому человеку, наверное, сейчас грустно, что ты умер. — Она погибла примерно год назад, и всё оставшееся время я пытался зажить нормально. — Если бы ты первым умер, она была бы несчастна, а после её смерти несчастен ты. Почему люди любят, если потом всё равно страдают? Жизнь вообще полна боли и грусти. Мне столько рассказывали о ней: постоянная неизвестность, риски и ошибки, вечные поиски смысла. Всё меньше жалею, что так рано сюда попал. Сынмин удивлённо поднимает брови. — Кто тебе всё это наплёл? Хёнджин, ты сам выбираешь и достигаешь своего счастья, нужно уважать свои желания. Да, жизнь полна неудач, но там, где чёрный, там и белый. — Парень хмуро смотрит на него, но молчит, слушает. — В этом и была её прелесть: зная, что когда-нибудь что-то хорошее прекратится, мы начинаем ценить это ещё больше. — Почему тогда ты покончил с собой? Старший молчит, и Хёнджин хочет извиниться за свой вопрос, но его прерывают. — Просто знай, что есть люди, которым не повезло в жизни, и они оказались слишком слабыми, чтобы бороться. Но это не значит, что каждый второй на Земле несчастен. А что насчёт ошибок… Ошибки делают нас теми, кем мы являемся. Главное, не нужно бояться их совершать. Хёнджин размышляет от том, что он всё-таки боится рисковать. Что если он по-настоящему признается в любви к Чану? Он не хочет даже думать об исходе. Чан-хён его вырастил. Радовался первым шагам, слову, каждой встрече, и это всегда взаимно, как бы парень ни думал иначе. В такие моменты он понимает, что его не забывают и всегда ждут, всегда рядом. Чанбин был прав — это любовь. Та любовь, которая может стать последней для Джина, если он поймёт, что она не взаимна. Испортить отношения с Чаном равно испортить себе жизнь. И пускай лучше он проживёт в слепом блаженстве, чем узнает, что к нему не чувствуют ничего больше, чем привязанности и дружбы. * — Что ты сделал? — Довольно громко переспрашивает Минхо, и от его тона Чан еле слышно сглатывает. — Мы поцеловались. Нет, Ли не послышалось. — Господь, Чан, как ты мог это допустить? Скажи мне, как? — Русоволосый потирает переносицу, тяжело вздыхая. — Пожалуйста, скажи, что у тебя не было выбора… Жнецам нельзя влюбляться в души. Чувства к какому-либо человеку мешают ангелам Смерти корректно выполнять свою работу, поэтому любая привязанность пресекается, а влюблённых жнецов считают сумасшедшими и могут уничтожить. — Ты меняешься с ним, Бан, я вижу это давно, так что можешь не оправдываться. К тому же, один раз ты уже облажался таким образом, так что лучше не давай нового повода вести тебя под трибунал. — Минхо стоит вплотную к нему и говорит вполне серьёзно. Весь его сарказм куда-то улетучился, а это значит, что пора начать бояться, но Бан Чан не испугался — ни один мускул на его лице не дрогнул, а выражение лица такое же, как у Ли. — Что, если я скажу, что позволил ему сделать это специально? Ты не представляешь, какого это — любить и быть любимым! Если нам доступно это чувство, то почему нам нельзя его испытывать? Так что свою зависть засунь, куда подальше. — Ты умом тронулся, Чан. — Минхо медленно отходит от него, с досадой рассматривая. — И я не позволю тебе снова ошибиться, это ради твоего же блага. Либо ты объясняешь Джину ситуацию и говоришь, что между вами ничего нет, либо я веду его к Смерти. — Не волнуйся, объяснять ничего ему не придётся. Он не помнит тот вечер. — Надейся на это. * Сегодня воскресенье, раннее утро. Хёнджин не спал всю ночь, ибо волновался перед этим днём как никогда. Шестое чувство подсказывало, что что-то пойдёт не так, что-то случится нехорошее. Он справится, будет вести себя, будто ничего и не было. Всё забудется само собой, сотрётся, переживётся. Почему тогда дыхание спирает, в груди что-то больно сжимается, когда он видит его улыбку, здоровается, как обычно, обнимает? Но стоит ему отпустить свои мысли и отдаться моменту — взять крепче за руку — Бан первым её убирает, стараясь отвлечь его на что-нибудь другое и поменять тему. Приходится постоянно контролировать своё влечение, а это трудно. — Небо такое чистое сегодня, — тепло говорит Чан, и Джин чувствует, как он улыбается. Он лежит на широкой скамье в одном из дворов, а голова его покоится на бёдрах мужчины. Глаза его закрыты, но он не открывает их, верит, что небо действительно красивое и полно звёзд. Жнец спрашивает, не замёрз ли он, а затем, получив отрицательное мотание головой, принимается поглаживать волосы на макушке младшего. Контролировать себя не трудно. Это мучительно. — Чан-хён, — брюнет сначала открывает глаза, а потом, удостоверившись, что на него обратили внимание, присаживается рядом со старшим, не разрывая зрительного контакта. — Я от Сынмина много всего узнал. Оказывается, ошибки иногда очень полезно совершать. — Всё зависит от степени последствий, Хёнджин. — Чан усмехается, внутренне не понимая, к чему он клонит. — Я не уверен, что буду готов принять эти последствия, но рискнуть всё же хочу. Сразу после этих слов Хёнджин тянется к нему за поцелуем. Жнец такого явно не ожидал, поэтому не сразу опомнился, позволив юноше совершить задуманное. Снова. — Что с тобой? — Бан знает ответ, но не хочет признавать. — Хён, я всегда знал, что ты мне больше, чем друг, брат и кто-то ещё, но не знал, как это назвать правильно. — Джин берёт его за руку, но та не сжимает ладонь в ответ, а глаза шатена ни о чём хорошем и светлом не говорят. Становится страшно. — Пожалуйста, только не отвергай меня! Ты единственное, что у меня есть… — Хёнджин, мне нужно кое-что тебе рассказать. Шестнадцать с половиной лет назад Бан Чан с полным безразличием смотрит на вывеску больницы и ещё раз мельком заглядывает в свои записи. — Ничего, собственно, удивительного. — Он скучающе мотает головой и внезапно жмурится: начало темнеть, и вывеска резко зажигается тёплым жёлтым светом. В больнице часто умирают люди, а найти их и забрать проще простого. Сегодняшний «счастливчик» — мужчина средних лет, который скоро скончается от остановки сердца. Чан уже давно не сочувствует умирающим, он просто выполняет свою работу, иногда тратя своё свободное время на прогулки по земному миру, который скучен и мрачен, куда жнец не посмотрит. Шатен перемещается в главный зал больницы, где суетятся люди, ведь пациентов меньше не становится: у кого-то начинается приступ, кого-то привезли на скорой. Медсёстры снуют туда-сюда, бегут в палату, где запикали приборы. Они боятся, что пациент погибнет, ведь есть шанс того, что он не очнётся. Бан смотрит на номер палаты и, усмехаясь, идёт дальше. Человек не умрёт, жнец пришёл не по его душу. — «… смотря на чистое, полное звёзд небо, он открыл крышку стеклянного сосуда и выпустил светлячка на волю». — Мужчина завершает чтение небольшого рассказа, но не закрывает книгу, а показывает дочери красивую иллюстрацию на целую страницу, описывающую конечную сцену. — А зачем он это сделал? — Интересуется девочка, подсаживаясь к отцу ближе. — Ну, наверное, подумал, что это маленькая звёздочка, которая не сможет светить всем, если он будет держать её у себя, вот и отпустил. — У него очень большое и доброе сердце. Как и у тебя, пап. Он посмеивается в ответ улыбке девочки и говорит, что сердце у него совершенно обычное, просто его нужно немного подлечить. Бан Чан смотрит на мерцающий циферблат. До смерти осталось около пятнадцати минут, ему осталось обойти палаты на втором этаже, это недолго. Не желая пользоваться телепортацией, он решил дойти до лестницы и, проходя мимо родильного отделения, он слышит довольно громкий плач. Больница — место не только прерывания жизней, но и их зарождения. Множество младенцев делают здесь первый вдох и очень много кричат, что только успокаивает их матерей. Но, когда ребёнок не может успокоиться слишком долго, это начинает раздражать. — Малыш, пожалуйста, успокойся, маме надо поспать хоть немного, — измученно тянет женщина, покачивая кроватку, в которой лежит плачущий младенец. Она уже и на руки его брала, и колыбельную пела — ничего не помогло. Ему самому не надоело так громко орать? Хмурясь, Чан проходит в палату и, не меняя своего выражения лица, смотрит на заплаканного ребёнка. Красное опухшее личико не вызывает умиления от слова совсем, мужчина равнодушно обводит его взглядом и останавливается на бирке, приклеенной к изголовью кроватки. — «Хёнджин», — вслух читает жнец, и мальчик неожиданно замолкает. Складывается ощущение, что он обратил своё внимание на что-то. Или на кого-то. Мать благодарит Господа за тишину, проверяет ещё раз ребёнка (не просто же так он затих), удостоверяется, что всё хорошо, и принимается дремать. А Хёнджин с Чаном устанавливает зрительный контакт. Бан хмурится, вертит рукой перед ним, двигается вправо, влево — малыш не отводит от него глаз. Разве дети могут видеть жнецов, а тем более, слышать? Да этот младенец любое слово не воспринимает, у него всё на рефлексах, как он может отзываться на имя? Он мотает головой и понимает, что это ему не привиделось — ребёнок пялится на него, ещё и посмеиваясь. — Разве во мне есть что-то смешное? — Недоумевает шатен, и тот снова хохочет. Часы оповещают о скорой смерти, а он ещё не нашёл нужную палату. «Ладно, нужно спешить», — думает он и мысленно прощается с Хёнджином, подходя к выходу из палаты, но тут малыш снова заливается плачем, тем самым разбудив маму. Жнец не знает, кого ему стало больше жаль, женщину или её сына, но он всё же решил вернуться и побыть с ребёнком ещё немного, ведь больной пациент никуда не денется за десять минут. — Ты всё-таки милый, когда не плачешь, — вырывается у Бана. Что же, этот маленький человек, кажется, сделал его рабочий день чуточку лучше одним только взглядом! — Недаром говорят: дети — цветы жизни. Раздаётся телефонный звонок, и мама Хёнджина поднимает трубку. Если ребёнок даст поспать, так разбудит подруга. Чану не очень хотелось подслушивать ненужный телефонный разговор, который его не касается, но ситуация, в которой находится женщина, мягко говоря, неутешительная. — … Он в последнее время сам не свой. Только не надо говорить мне, что он таким и был, я сама со своим мужем разберусь… Какая полиция, Джи? Я узнала о беременности, поэтому и не стала писать заявление, он же сядет, Бог знает, на сколько… Не знаю, может, рождение ребёнка его изменит. Дай Бог, и с алкоголем будет покончено… Бан Чан тяжело вздыхает, прикрывая веки. За огромное количество лет он повидал столько похожих сценариев, и все заканчивались очень плачевно. Он прекрасно осведомлён о будущей жизни мальчика, и закончится она у него скорее, чем у других детей: либо наркотики, либо суицид, либо ещё что-то, связанное с постоянным террором со стороны отца. Жнец понимает, что таких, как он, много, но… Что-то в этом ребёнке есть, он особенный, и Чан знает, почему: он повстречал ангела, который в каком-то смысле решает, кому жить, а кому умереть. Во Вселенной есть свой порядок, но что такого может случиться, если тот мужчина с больным сердцем вылечится? — Малыш, прости меня, но… в другом мире тебе будет намного лучше. Я никогда тебя не оставлю, обещаю. — Пап, а мы поедем в следующем месяце на пикник? Ты же говорил. — Девочка полна позитивных мыслей, отец ей подыгрывает, говорит, что подумает над этим, но ничего не обещает. Он чувствует, как его сердцебиение учащается, ещё большую панику нагоняет пиликанье прибора, оповещая персонал больницы о состоянии больного. У него началась внезапная тахикардия. Перепуганную дочь спешно выводят из палаты, пока мужчину пытаются привести в сознание. — Несите дефибриллятор. — Папа! Чан обдумывает затею в самый последний раз и, наплевав на то, что время на часах показывало время смерти того мужчины, берёт ребёнка на руки. Конечно, самого Хёнджина жнец взять не может, но душу — запросто. Бездыханное маленькое тельце замечают только тогда, когда мужчина выходит с юной душой из палаты. Громкий женский плач вызывает у него скорбь, но сделанного не воротишь — мальчика ждёт Навь, мир мёртвых, где он пробудет своё лучшее время, он это организует. — … Разряд… Ещё разряд! — Пульс есть! Доктор выдыхает: пациент снова стабилен. Каким-то чудом им удалось запустить его сердце спустя столько времени, хотя надежды уже не было. — Кто-то Вас там наверху охраняет, видимо… … — Смерть узнала об этом происшествии, и меня за это чуть не убили. Сперва она попросила вернуть ей твою душу, но я надёжно её спрятал. Хёнджин, по сути, тебя не скоро должны были пожинать, поэтому твоё место не здесь… А любые души, находящиеся не на своём месте, Смерть просто уничтожает без права на перерождение. Здесь твоего Места не существует, я перемещаю тебя постоянно, чтобы она не нашла. И в живых я, наверное, только поэтому. Странно, что Минхо меня до сих пор не сдал… Шатен усмехается грустно, глядя на Джина, ожидая от парня любой реакции, но тот словно не здесь. Столько информации вылилось за раз, что он едва всё пытается осознавать. — Чан, что ты сделал… — дрожащим голосом спрашивает Хёнджин. — Почему? — Джин-и, ты прав, я люблю тебя. Влюбился с того самого момента, когда впервые увидел. Брюнет правда ждал этих слов, но ровно до тех пор, пока не узнал горькую правду, что больно щиплет глаза, вызывая поток слёз. Бан обеспокоенно спрашивает, что не так, кладёт руку на хрупкое плечо, но её резко убирают, отсаживаясь дальше. — У каждого человека с самого рождения есть право на жизнь, и ты его у меня отнял! — В твоём положении это была бы не жизнь, а существование, я просто хотел для тебя лучшего… — Ты всегда хочешь для меня лучшего, только меня забываешь спросить. — Парень вытирает последние слёзы, больше плакать перед старшим он не намерен. — У всех всегда есть выбор, и у меня был. Ты просто всё испортил и не хочешь признавать свою ошибку. Он встаёт со скамьи и идёт, куда глаза глядят, лишь бы подальше от Бана. Жнец хочет последовать за ним, но оправданий не находит, поэтому останавливается. Джину нужно побыть одному. * Хёнджину плохо. Моральная боль как-то отражается на теле и приносит общий дискомфорт. Хочется, чтобы его стошнило всей обидой и злостью, что копится внутри, но копилка не трескается. Всё, что он пока может — это тихо всхлипывать, сидя наверху детской горки, смотря в одну точку. Дует прохладный ветер, и брюнет морщится от неприятной погоды, пробирающей до кончиков холодных пальцев. Чан либо сейчас придёт просить прощения, либо ушёл, потому что воскресенье подходит к концу. Но извиняться он всё равно придёт — впереди у них множество воскресений, если у него хватит смелости не пропускать эти дни. — Узнать всю правду паршиво, да? Юноша поднимает взгляд на тёмный силуэт в пальто. Фонарь сзади освещает русые волосы, Минхо выглядит расслабленным. Взгляд больше не настроен враждебно, он сочувствует ему. — Вокруг нас сплошная ложь. — Продолжает он. — Люди придумывают её, лишь бы всем жилось легче, а когда всё всплывает… — Чувствую себя использованным. Ли делает пару шагов ближе, скрещивая руки на груди, и рассматривает блёклого парня на фоне яркой горки, который никак не реагирует на то, что он сократил между ними дистанцию. — Знаешь, Бан тот ещё дурак. Но я ему завидую. Твоё появление в его жизни — самый ответственный и сложный шаг, на который он пошёл. Не знаю, что в тебе его привлекло, но вызвать такие эмоции у жнеца просто невозможно. — Как бы то ни было, ничего не будет прежним. — Джин удивляется с того, что Минхо, у которого, как казалось, камень вместо сердца, начинает защищать своего друга, но стоит на своём. — Не знаю, смогу ли вернуться сейчас. Взгляд жнеца приобретает сожалеющий вид, он делает ещё шаг вперёд. — Раз ты так говоришь, то есть ещё вариант. Пойдём со мной. Хёнджин усмехается с ситуации — Ли Минхо, который ненавидит его и все эти годы никак не скрывал этого, сейчас предлагает куда-то с ним идти? — С тобой? Зачем? — Ты хочешь перерождения? Теперь парню хочется открыто рассмеяться. — Предлагаешь довериться, а сам несёшь ерунду. Я же здесь не по своей воле, я не могу переродиться. — А если я скажу, что можешь? — Хёнджин, услышав это, резко поднял на него взгляд. — Посмотри мне в глаза и скажи, что я вру. Брюнет смотрит и вспоминает все встречи с ним, мимолётные фразы, диалоги. Минхо ему не нравился, потому что тот был занудой и говорил всегда вещи, которые часто расстраивали детское воображение и разрушали мечты, например, Земля — не центр Вселенной, а Солнце не вращается вокруг нас. Но он всегда говорил правду. Где-то поучал, хоть и со стороны это выглядело, как жёсткая критика. Чёрт возьми, он, как и Бан, тоже возился с ним, хотя мог этого не делать! Ли протягивает ему руку, и тот сначала думает минуту, оглядывается по сторонам, убеждаясь, что Чана рядом нет, а затем принимает его предложение. — Я согласен. В это мгновение Джин отключается, слыша только своё имя из уст Бан Чана, но не успев ничего сказать. * Неизвестная белая полянка посреди деревьев, укрытых снегом, похожа на большую меховую подушку. Крупные хлопья ложатся на неприкрытую голову и лёгкую одежду белого цвета, сливающуюся с окружением. Хёнджин постепенно просыпается и разглядывает пейзаж через вылезшую на лоб чёлку и понимает, что волосы внезапно стали светлыми. Где он? Что произошло? Он умер, и сейчас воскреснет снова? Наконец, он видит Минхо, перенёсшего его сюда. И страшно обеспокоенного Чана, который так и хочет подойти к нему, взять на руки и унести в другое безопасное место, подальше отсюда, но дальше вставшей поперёк руки второго жнеца не идёт. Всё ещё чувствует, что не прощён, держит дистанцию, подкупает свой разум тем, что просто смотрит на младшего, следит и убеждается в том, что тот всё ещё здесь, этого будет достаточно. Осознание приходит одновременно со страхом. Джин слишком легко одет для такой погоды, снег на открытых участках кожи почти не тает, а сам он не покрывается мурашками. «Чан-хён, я ушибся, подуй на ранку». «Хён, почему Сону не хочет со мной играть?». «Чан-хён, мне грустно, собачка в фильме умерла». — Чан-хён, — дрожащими губами шепчет Хёнджин, фокусируя помутневший из-за слёз взгляд только на старшем, — мне не холодно… Почему я ничего не чувствую? Бану слова от него не нужны, он и так понимает, насколько тому страшно, ведь парень не знает, что с ним такое. Жнец хочет подойти ближе, хотя бы коснуться, взять за руку, показать, что всё хорошо. Опять солгать, что всё хорошо. Увы, но, видимо, только так он и умеет. — Чан, не надо. — Минхо впервые зовёт его по имени и мотает головой, запрещая подходить. — Она уже здесь. Джин слышит их разговор и испуганно оглядывается по сторонам, не понимая, чего ждать. Девочка лет десяти появляется прямо перед ним, отчего тот немного пугается. Ещё больше пугаются жнецы, отшатываясь подальше от неё. Она одета в такой же чёрный плащ, а её густые пышные волосы огненно-рыжего цвета. — Я часто появляюсь неожиданно, так что твой испуг обоснован, малыш Хёнджин. — Смерть наклоняет голову вбок и слегка улыбается. Хёнджин сидит на снегу, смотря на неё снизу вверх, и почему-то тело сопротивляется, когда он хочет подняться на ноги. А ещё он понимает, кто перед ним. — Увы, течение времени мне плохо понятно, но скажу, что ты так вырос. Это ведь комплимент для тебя? — Я не… я не знаю. Я смогу переродиться? — Почти в упор спрашивает парень. Если Минхо привёл его к Смерти, то значит здесь он найдёт все ответы и получит желаемое. Смерь — начальство жнецов, а не обычных душ. — Ты смелый. Упёртый, неугомонный, и с тобой всегда не соскучишься. Верно, Бан Чан? — Девочка задаёт вопрос Чану, который молчит, но смотрит серьёзно, как пёс, готовый броситься и выхватить кость из пасти другой собаки. — У тебя могла бы быть интересная жизнь. Есть столько способов её прожить, всё зависело бы только от тебя. Но тебя лишили этой возможности. — Смерть снова обращает внимание на шатена, который смотрит уже в другую сторону, лишь бы не смотреть в глаза младшему, у которого сердце неровно стучит после её слов. — Прошу, не убивайте его! Заберите меня у него, сделайте так, чтобы он больше никогда меня не видел, только оставьте ему жизнь. — Хёнджин бормочет, как в бреду, прислоняясь лбом к земле, всем своим существом желает её милости. Бан Чан не заслуживает смерти из-за него. — Глупыш, ты так предан объекту своего обожания, что меня это поражает. Ты знал, что душа, которой не место ни на Земле, ни в Нави, просто умирает? Навсегда. — Тогда… Хорошо, я готов. — Хёнджин! — В диалог вступает Чан, вырвав руку из хватки Минхо, но подойти ближе к ним не может, невидимая сила его туда не пускает. — Пожалуйста, не надо, малыш… Они встречаются взглядами, Джин с горечью прикусывает губу. Снова боится. — Всё в порядке, хён. Боится. Но старается не подавать вида. Садится на пятки, жмурится, просит сделать всё как можно скорее. Детская рука ложится на лоб, происходит масштабная вспышка света, которая на время ослепляет жнецов, и те, придя в себя видят, что Хёнджин исчез. — Любовь — это большая слабость, — говорит Смерть, смотря на плачущего Бан Чана, который из-за осознания случившегося наяву, всего того, чего боялся столько лет, опустился на колени и прикрыл рот рукой, чтобы не было слышно всхлипов. У него не осталось сил на слова, молитвы и даже просьбы убить и его, эмоции не остановить. А Смерть неожиданно продолжает. — Но это значит, что я ещё слабее. Жнец слышит её слова и быстро успокаивается, в неверии уставившись на девочку. Её взгляда хватило, чтобы он понял, что произошло. * Родильный зал, как ему и положено, заливается громким плачем младенца, только что увидевшего белый свет. Вымотанная мать ребёнка счастлива, что всё это закончилось, а в качестве моральной поддержки в её ладони рука любящего мужа, которую она чуть ему не сломала, судя по тому, что тот во время родов кричал вместе с ней. Наконец, акушеры подтверждают, что это мальчик и он полностью здоров, и прикладывают младенца к груди матери. — Господи, он такой красивый… — Кажется, скупая мужская слеза радости покатилась по щеке отца. Женщина тоже не может сдержать эмоции. — Ну привет, Хёнджин.