Прозрачность кожи произведения искусства

      — Это абсолютно несправедливо.       — Сэр Кэйа, я вам все уже объяснил.       — Вы, мистер Альбедо, объяснили мне недостаточно доходчиво.       — Я повторяю снова, нет.       — Я заплачу.       — Плачьте.       — Вы прекрасно слышали ударение, я готов вам заплатить за портрет столько, сколько скажете.       — …Я сильно похож на человека, обременённого недостатком моры?       — Я просто не понимаю, вы ведь… сколько слышал от мондштадцев, ни один не рассказывал, что вы можете отказаться отдать или продать их портрет, написанный вами…       — Сэр Кэйа, вопрос закрыт.       — По-че-му.       Альбедо остановился, проходя между стеллажами книг библиотеки штаба, развернувшись к назойливому капитану кавалерии, что чуть в него не упёрся, и наградил его своим легким прищуром, плотнее ухватившись за кучу книг, что вынужден был тащить. Пока он продолжал разглядывать экзотический фасад коллеги, тот начал перекладывать часть книг к тем, что тащил сам, и теперь если изначально они поделили их пополам, то сейчас соотношение было примерно 70 на 30 в пользу Альбериха.       Когда алхимик это заметил, тот лишь выдал:       — Объективно, мне сподручнее унести побольше.       — Очень мило с вашей стороны. Больше так не делайте.       Кэйа воспринимал то, что они в рабочее время и не наедине вынуждены были обращаться друг к другу формально, несколько искаженно. Это все приобретало слишком кокетливые оттенки, флиртующие нотки. Во всяком случае, ему так хотелось…       — Мистер Альбедо, вы должны осознавать тот факт, что я не отстану.       — Я умею каменно стоять на своём.       — Я тоже своего рода айсберг.       — Айсберг можно растопить.       — Из камня можно высекать скульптуры?.. — продолжал их борьбу Кэйа. — Объясните хотя бы, пожалуйста, почему вы отказываетесь.       Альбедо отвёл взгляд в неком смятении или смущении. По нему не так просто понять.       «Потому что это лучший портрет, который мне доводилось рисовать, и я не хочу, чтобы его забрали, — признать это хотя бы в своей голове показалось главе исследовательского отряда хоть немного рациональнее всего остального, что касалось этого портрета и человека, на нем изображённого. — Он нужен мне».       Твое лицо на этой картинке.       Потому что хочется смотреть на это лицо до конца жизни и не отвлекаться на мысли о причинах, откуда это дикое желание взялось. Не хочется думать о рациональности и иррациональности. Не хочется всему устанавливать чертовы причинно-следственные связи, параллельно думая о том, что же за химические реакции в нем сейчас происходят, рисуя в своей несчастной голове дурацкие формулы из палочек и многоугольников.       — Потому что… меня не устраивает результат.       Альберих даже не предпринимает попытки скрыть свой скептический настрой.       — Мальчики, вы работаете или все также флиртуете друг с дружкой? — от раздавшегося рядом голоса Лизы прошибло обоих, будто бы током, отчего они оба синхронно дернулись в сторону. — Миленько.       — Чуть не поседел, пресвятая семерка… — на выдохе бормотал Кэйа, поправляя стопку книг, что норовила накрениться в сторону.       В этот раз Джинн была строже и она наказала помогать библиотекарше разбирать новые книги, прибывшие из Фонтейна. Так сложилось, что донимать Альбедо со своими вопросами о портрете, что он чирикал на мелких бумажках, он начал уже на собрании ордена.       — Насколько вам повезло, что Джинн, как злая училка, не стала озвучивать вашу переписку всему классу? — игривый тон этой женщины только усугубил ситуацию.       Алхимик, пестря розовыми ушами, прокашлялся.       — Там не было ничего такого, мисс Минчи.       — В таком случае, раз вы не можете отвлечь меня своей интересной историей любви, чтобы я забылась и не стала заставлять вас продолжать горбатиться, быстренько за работу, — доставая заложенные до этого между пышными грудями исписанные двумя почерками бумажки, проворковала женщина, положив их на стопку, что держал Альбедо, и неторопливо ретируясь к своему рабочему месту. Именно эти бумажки, на которые в определённый момент он перестал отвечать, алхимик нарочито скидывал на пол, пока действующий магистр не выгнала их и не заставила отрабатывать наказание за то, что они снова срывали собрание. Здесь даже лежала написанная его рукой надпись «я дурак», которую Альбедо под конец успел, лизнув бумажку с обратной стороны, закрепить у синевласого на лбу, прежде чем та спустя пять секунду слетела на пол ко всем остальным.       Блондин опять направился к нужному стеллажу. Необходимо было рассортировать книги по жанрам и по алфавиту.       — Если вы сейчас скажете ещё хоть слово об этом портрете, клянусь, я спою вам образец раствора номер двести сорок восемь, рабочее название проекта «Немеющий», который сковывает мышцы языка до такой степени, что его перестаёшь чувствовать и не можешь пошевелить, а горло от произношения любых звуков разрывает настолько сильно, что всякий предпочтёт молчать. Это пробный вариант, поэтому все побочные эффекты ещё не изучены, — Альбедо нашептывал это с очень убедительным выражением лица, хотя сказать по правде, судя по бегающим по коже мурашкам и тому, как щекотно становится где-то внизу живота, Альбериху просто нравилось слушать его шёпот.       — Иногда мне кажется, что в нашей лаборатории разрабатываются препараты для экзекуций…       — Секрет фирмы.       — Чт… — резко столкнувшись с мужчиной взглядом, Кэйа предпочёл не задавать вопросов. — Ты на ком-то испытывал данное зелье?       — Все опасные растворы я тестирую на себе после того, как убеждаюсь на искусственно созданных клетках, что они вряд ли меня убьют. Не на Тимее с Сахарозой же мне это все тестировать.       — Крысы?       — А они вам чем не угодили? — хитро взглянув на капитана снизу вверх, уточнил светловолосый.       Рыцарь потупил взгляд. Алхимик сжалился.       — Ладно, какая лаборатория без крыс, верно… Просто мне их жалко, у них ещё хвосты напоминают хвостик Сахарозы.       Альберих несдержанно прыснул, после чего начал хохотать в себя, стараясь не шуметь в библиотеке, дабы не нарваться на гнев той девочки, Эллы Маск, с которой как-то раз ему доводилось заниматься хиличурлским.       Блондин, в свою очередь, вновь застав такую радость на его лице, восхищенно наблюдал за ним, почти не моргая и немного задержав дыхание. Он слышал собственное сердце и будь он хоть тысячу раз гений, а все равно подумал о том, как же надеется, что это не слышно другим.       Кэйа, отсмеявшийся, засек лишь торопливо отведенный мятный взгляд. Его ласкала одна лишь мысль, что этот человек на него смотрит, даже когда он не видит.       Альбедо, в свою очередь, как и любой другой человек, любил смотреть на то, что считал красивым.       — Совсем скоро бал Сокола, а мы пропустили посвященное ему собрание, — как бы невзначай бросил рыцарь, перебирая фонтейнские книги.       — Мне стоит указывать на виновника произошедшего? — выгнув тонкую бровь, лицо принца выдало его не очень-то и скрываемое критическое отношение к такому положению дел. Синеволосый только усмехнулся. — Никуда они без нас не денутся…       — Помнится вы не присутствовали еще ни на одном балу, — заметил Альберих, откладывая книгу в сине-зелёном переплете в сторону.       — Я… мне казалось, что я не буду гармонично вписываться в подобную обстановку. Тем более, танцы для меня совершенно новый опыт.       — Представляю вас в нашем парадном офицерском мундире Ордо Фавониус, и по мне никто б не вписался в обстановку бала Сокола гармоничнее, чем вы, — Альбедо на подобное откровение смотрел на мужчину внимательно, даже пристально. — В этом году не планируете там объявиться?       — Планирую, — прикрыв глаза, сказал он. — С моей стороны грубо не посещать бал, посвящённый вознесению в Селестию рыцаря, благодаря которому народ этого города освободился от тирании?       — Мы с вами не совсем местные, но традиции нового дома надо чтить, — тон рыцаря был таким наигранно поучительным, что алхимик не сдержал смешок. — Надеюсь, вы придёте.       — Не могу лишить вас радости посмотреть на меня в мундире.       «Ну и лишиться радости посмотреть на тебя в нем тоже», — эта мысль была быстрее, чем блондину хотелось.       Кэйа, в свою очередь, воспринял это как белый флаг.       — Уверен, последние годы упускал прекрасное зрелище.       И пусть алхимик хоть десять раз будет выглядеть безразлично, лишь по прикрытым глазам и розовеющим ушам и щекам Кэйа увидит, как ему не все равно.

***

      Альбедо шёл по коридорам казармы Ордо Фавониус, проходя в свои командирские покои. Капитанам выделялись личные комнаты, достаточно просторные и оснащённые всеми удобствами, как собственная ванная и кухонная зона. Вряд ли ему бы сильно понравилось пользоваться общими, но так как он был единственным в ордене, кто сразу занял руководящие должности, испытывать это не приходилось.       Снимая плащ, он повесил его на крючок в небольшой прихожей, которая соединяла комнату с кухней и уборной в одно целое.       Оставшись в синей безрукавке, он занавесил плотные шторы с золотыми узорами и приземлился за рабочий стол, растекаясь по деревянному стулу с мягкой зелёной обивкой. День прошёл совсем не по плану.       Глубокий вздох, и взгляд находит тот портрет, лежащий в легком творческом хаосе. Альбедо снова набирает в легкие побольше кислорода, находя под ним тот другой, самый первый, с которого все пошло Барбатос знает каким местом.       Архонты, как же ему нравился человек, который был здесь нарисован.       Отрицать сил не хватало.       В руках оказался карандаш и подходящая бумага, на которые Альбедо вновь накладывал свои умелые штрихи. Быстро появилось изображение глаза с кхаэнриархской звездой в середине, повторяющей силуэт его родимого пятна. Рядом расположился очередной портрет. Он рисовал его снова по памяти, лукаво смотрящего своим глазом, не скрытым чёрной повязкой.       Светловолосый вдумчиво упёрся в бумагу. Нравится. Сильно нравится.       Чуть в стороне он стал накидывать линии уже для построения его фигуры, желая воспроизвести то, каким он его помнит в полный рост. Воображение подарило ему вольную позу — одна рука прикрывала загадочный правый глаз, пока вторая была драматично выпрямлена и откинута в сторону. Таз несколько подавался вперёд, одна нога остается позади и вот, он, будущий Кэйа, весь словно делает шаг, столь художественно и выразительно. Альбедо чувствовал жар своих собственных щек, сглотнув слюну, почувствовав то, как стало сухо во рту.       Когда он набросал его лицо и раскидал по бумаге штрихи его волос с приятным слуху шершавым звуком, ему хотелось перейти к изображению того самого парадного мундира. Но пальцы непослушно стали выводить ключицы. Мышцы рук. Грудь. Пресс.       Каждую линию выводило его воображение и от этого накатывало чувство какого-то стыда. Стыда от возникающего внизу живота интереса, насколько то, что он рисует, похоже на реальность. Стыда от желания свериться. Стыда от того, как ему хочется посмотреть, насколько он оказался прав. Ладно, просто стыда от того, как ему хочется посмотреть.       Альбедо дышал часто и будто беспорядочно, пока не оказалось, что дышать было уже будто бы нечем. Он снова сделал глубокий вдох, но выдохнул так горячо и рвано, что лучше бы он задохнулся, а не почувствовал, как возбуждение теснило ему шорты, а в голове расплылся туман.       Уже куда более короткие и резкие линии нетерпеливо выводили на бумаге его бедра и член. Колени, икры. Набросок обнаженного Альбериха поглощал его кроющимся на подкорке желанием, чтобы он сейчас материализовался рядом.       — К.. — слово так осталось звуком лишь одной буквы, и карандаш чуть ли сам не выпал из пальцев. Блондин несдержанно выдавил короткий тихий стон.       Сейчас Альбедо отчетливо вспомнил о том, что у людей есть либидо и что Рэйндоттир его им, конечно же, не обделила.       Приятные судороги в ногах и все более тянущие ощущения в области таза вынуждали, звучно выдыхая, обрывистым торопливым движением расправиться с замками и, приподнимая бёдра, стянуть шорты вместе бельём и черными полупрозрачными колготками.       Плывущий взгляд вновь окинул все нарисованные его же руками изображения мужчины, из-за которого сейчас сердце билось так быстро и громко, что, казалось, способны услышать соседи.       Альбедо скатился к краю стула, всем телом оперевшись на схватившуюся сзади за сидение руку. Он спешно прошёлся рукой вдоль ствола, успевшего истечь эякулятором.       «Кэйа, вселенная б тебя побрала, как же ты мне дорог».       Хотелось его и чтобы он сейчас уделил своё внимание каждому миллиметру белой кожи.       С губ сорвался стон и протяжное мычание, пока рука снова снова проносилась по твёрдому члену. Он скатывался со стула ещё больше, что подрагивающие ноги уже приподнялись на носочки. В определённый момент он уже полулежал на обивке сидения, одной ногой уперевшись в столешницу, сплевывая в руку и продолжая ей надрачивать свою возбужденную плоть.       Фантазия прекрасно справлялась с тем, чтобы дорисовать синеволосого здесь рядом, разделяющего всю эту разбуянившуюся похоть, что в нем накопилась и готова была выплеснуться в любой момент.       Тихие, хрипловатые стоны, заполнившие комнату, так и грозились сорваться во что погромче, потому он плотно зажал свой рот свободной рукой. У него не будет слов, если кто поинтересуется, что за похабные звуки доносились из его комнаты.       Представляя, как Кэйа жарко выстанывает ему куда-нибудь в шею его имя, пока он держит его загривок, Альбедо уже подумал простимулировать простату, однако чувствовал, что поздно начинать — сведя ногу со столешницы и уже полностью скатываясь на пол, на колени, он прогнулся в спине, рваными движениями бёдер помогая себе же достичь пика, пока его вторая рука искала точку опоры в стоящем сзади стуле.       Начав срывать со своих губ поглотившего его мысли имя капитана, плавно переходящее в томные вздохи, Альбедо вскинул голову назад и спустя еще несколько торопливых движений рукой вдоль своего члена кончил, дрожа чуть ли не всем телом.       Смяк, ложась спиной, которую приятно ломило, на пол, тяжело дыша. Голубые глаза посмотрели на руку, в которую он излился, пальцами растягивая белую жидкость между собой.       — Как до этого вообще дошло.       Ожидать того, что рисование перейдёт в мастурбацию, он никак не мог.