Прозрачность кожи произведения искусства

      — Ну вот что у тебя не получается? — Кэйа смотрел на алхимика с полуулыбкой — уж чтобы у Альбедо что-то не получалось? Нонсенс.       — Я не знаю, — честно признавался тот, выдыхая остатки своего каменного терпения и устало откладывая карандаш, которым делал очередной набросок.       — Из твоих уст «я не знаю» звучит даже сексуально, — Альбедо, может быть, показалось, но кажется сейчас Кэйа сам смутился своих неосторожно брошенных слов. Однако услышать от него нечто подобного содержания не удивляло — казалось, он не осознает, когда отпускает такие шутки. Сам он лишь мельком глянул на него, несдержанно усмехнувшись. Такая реакция синеволосого расслабляла. Не то чтобы он переживал быть понятым неправильно — если алхимику покажется, что с ним заигрывают, ему ведь вовсе не покажется. Просто страшно быть отвергнутым. Страх вынуждает проявлять осторожность. — Я имею в виду, на моей памяти ты всегда все знаешь.       «О, сэр Кэйа, некоторые вещи не могу постичь даже я, — пронеслось у блондина в голове, пока он возвращался к наброску. — Например, как нарисовать твоё лицо так, чтобы на рисунке оно выглядело… так, как вижу его я, а не как его видят все остальные».       Однако расслабился он рано.       — Кэйа, а что значит «сексуально»?       Примерно в этот момент капитан кавалерии пожалел, что у него есть язык, как иногда жалел, что у него есть правый глаз. Взглядом левого он метался в поиске спасения в не менее встрепенувшемся алхимике, глаза которого ему ещё не доводилось наблюдать настолько… круглыми.       Альбедо весьма быстро всем своим видом продемонстрировал, что раз он это заварил, сам пускай теперь расхлебывает. В конце-концов, не его ж спросили.       — Кэйа?       — Это значит… — спустя достаточно длительное ожидание со стороны юного рыцаря Искорки, начал Кэйа, поманив девочку к себе и приобняв за маленькие плечики. — «Привлекательно». Но это слово можно использовать только взрослым. Вроде меня и братика Альбедо.       Кэйа снова столкнулся с художником взглядом. Альбедо улыбался. Нежно и невесомо. Он всегда был немного скуп на эмоции, однако… они всегда были такими искренними. Редкими и дорогими.       Кэйа улыбался часто и временами не в тему — его улыбку никто уже не ценил. Никто не знал, когда Кэйа улыбался искренне. А улыбался ли он искренне вообще?       Сейчас да. Ему нравилось смотреть на приподнятые уголочки губ на бледном лице, и его собственные неосознанно пожелали показать ему что-то такое же в ответ.       — А почему… — стоящая в объятьях мужчины девочка потупила взгляд, нахмурив свои светленькие бровки. Альбедо как всегда шумно вздохнул, прикрыв бирюзовые глаза. Молодой человек в принципе был достаточно тихим, но Кэйе иногда казалось, что он буквально слышит каждую неровность его дыхания. Однако думать о таком дольше трех секунд он посчитал слишком… интимным.       — Понимаешь, Кли, пока ты маленькая, тебе просто нет смысла его использовать, — Альберих подивился — помощь пришла оттуда, откуда ее уже не ждали. — Кэйа сказал почти правильно, это слово значит «привлекательно», но оно подразумевает не просто ту привлекательность, как когда мы видим что-то очень красивое. Взрослые используют его, когда хотят обозначить, что другой человек интересен им как тот, с кем бы они, например… поцеловались, как твой папа целовал маму, будучи наедине. Пока тебе рано это делать, оттого и использовать это слово нет надобности.       Альбедо всегда доходчиво старался объяснить Кли все, что она спрашивала, без лишних подробностей, если тема щепетильна, но и достаточно полно, чтобы ребенок остался доволен ответом. Однако ему, конечно, было бы куда проще раскрыть понятие, спроси она сперва, «что такое секс?», или хотя бы «как я оказалась в животе мамы?», потому что пока дальше пояснения на ее вопрос, откуда она появилась, они ещё не заходили. Он планировал, в случае, если та так и не спросит сама, рассказать ей самостоятельно в период начала полового созревания. В своё время он изучал все тонкости полового воспитания и искренне не понимал, почему некоторые родители не давали своим детям такие знания своевременно. Так как его первые воспоминания начинались с тех пор, когда он уже преодолел пубертатный период, ему не было необходимости получать эту информацию последовательно, однако к нему весьма быстро пришло понимание, что к детям его вида нужен особый подход.       Вообще иногда даже невозмутимого Альбедо беспокоило то, что раскрывать подобные вещи малышке приходится ему, хотя гораздо уместнее узнавать все было бы от своего создателя, как в своё время он принимал знания от Рэйндоттир. Но Алиса, отставив Кли на Альбедо, похоже, не сомневалась в его находчивости.       Однако спроси кто Альбедо, тяжело ли ему представить разговор с объяснением юному уму, как на свет появляются дети, когда сам он буквально человек из бутылки, он без тени сомнения бы сказал, что да. Но его никто не спрашивал.       И за это тоже время от времени становится обидно. Хотя даже чувство обиды его радует — это очередное доказательство, что он человек. Приезд в Мондштадт стал ему самым настоящим испытанием на первых порах — ему вечно приходилось доказывать себе, что он несмотря ни на что такой же, как другие люди, просто появился иначе. Доказывал он это успешно — чем дольше он здесь был, тем больше его успокаивало то, что до сих пор ничто не противоречило факту, перед которым его поставила наставница, создав его: «Альбедо, ты — человек».       Наличие сознания, но отсутствие души у человеческой оболочки делает эту оболочку простой гуманоидной куклой, которую можно использовать, как заблагорассудится, а она не окажется против.       Наличие сознания и наличие души делает человека человеком. Альбедо знал, что являлся «Величайшим Шедевром мелового горизонта» неспроста — могущество и познание, в котором преисполнилась Рэйндоттир, даровало ему душу и сделало то, что могло бы быть простой человекоподобной марионеткой, настоящим человеком. Он знал, что у него была душа. Знал, потому что периодически ощущал, как она болит и тоскует.       — Хм, значит, Кэйа имеет в виду, что поцеловал бы братика Альбедо наедине… — самым неловким было то, что у Кли даже не было вопросительной интонации, она просто озвучивала свои мысли вслух, пока тонкая кожа успевшего подавиться воздухом Альбедо рделась почти со скоростью света. Почти, потому по он понимал, что значение скорости света в 1 079 252 849 км/ч слишком тяжело переплюнуть, и вряд ли скорость покраснения его кожи смогла бы посоперничать со столь крупными цифрами. Он ведь не Кэйа — это тот ради красного словца не пожалеет и отца. Ну, как минимум, так кажется… — Мама говорила, люди целуются, когда друг другу нравятся!       Теперь уже Альбедо искал спасения в лице Альбериха, который, куда шустрее поборов первое удивление, наблюдал за ним и похоже еле себя сдерживал, чтобы не расхохотаться от души. Что именно его забавило алхимик понимал слабо, потому что для них обоих это была ситуация-SOS, но то, насколько радостным выглядело его лицо… Однозначно оставит след на его памяти.       Кэйа. Лицо. Радость. Искренность. Изобразить Кэйю так, как видит именно он. Не как его видят все остальные. Не фальшиво. Не маскарадно. Красиво.       Светловолосый, услышав учащенное биение собственного сердца в ушах, не успел связать такую реакцию своего тела с происходящим, зато понял, что именно в этот момент все сошлось. Для хорошего портрета был благополучно оставлен нужный след.       — Кли, ну вот и что ты наделала, братец Альбедо чуть собственный язык не скушал, — что Кэйа хорошо умеет делать, так это уходить от нежелательного разговора, во всех случаях, за неловким исключением, когда маленькие девочки спрашивают у него, как понимать слово «сексуальный».       — Братик Альбедо! Нельзя есть язык, ты не сможешь разговаривать!       — Именно, братик Альбедо — высунь его, мы проверим, на месте ли, — Кэйа отодвинулся на лаборантском стуле назад, посадив девочку на свои колени. Голос его был таким смеющимся, словно тысяча звонких колокольчиков стремилась оповестить Альбедо о том, как его коллеге весело.       — Давай!       Блондин прокашлялся, бросив на Альбериха порицательный взгляд.       «Сам хорош… — подумалось ему параллельно. — Уточнил, называется».       — Он на месте.       — Показывай давай, вдруг ты врешь, — Кэйа растянул на своём лице чеширскую улыбку. Его кошачьи манеры…       Видя провокацию, Альбедо обычно просто никогда не позволяет провокатору думать, что для него это имеет хоть какое-то значение.       Он высунул язык, демонстрируя его целостность. Кли выдала лишь облегченное «фух», пока Кэйа с томным прищуром своего сапфирового глаза утопал взглядом в аквамариновое болото, которое втягивало его в себя. Светловолосый уже не казался растерянным и обескураженным, хотя уши продолжали алеть.       — Все, закрывай, а то муха залетит.       — Мухи, наверное, невкусные… — обернувшись к Альбериху, озвучила девочка.       — Ни один уважающий себя паук с тобой не согласится, — прикрыв глаза и собирая себя в кучу, выдал алхимик, на что его названная сестренка только скривилась — пауки ей тоже не нравились. Альбедо лишь пожал плечами и с обременительным вздохом вернулся к наброску портрета.       Рисуя то, каким он запомнил искренне радостное смуглое лицо, образ сидящего перед ним капитана, уже не выдающего тех эмоций, лишь сбивал его, отчего он смотрел на него все реже.       Кэйю это расстраивало. Ему слишком сильно нравилось ловить на себе взгляд его глаз.       Было страшно признаться, но внимание алхимика, что всегда своим видом притягивал мужчину, его словно обволакивало. Относился он к нему, как к экспонату, произведению искусства — смотреть можно, трогать нельзя. Их связывало немало вещей — от общей работы до заботы о Кли, а Кэйю все равно пугало пронизывающее чувство, когда тебя разглядывают сквозь маску и фальшь, за которыми ты обычно прятался. Альбедо был способен видеть его так, будто он стоял перед ним голым. Не то, чтобы он тому сильно противился, но предпочтёт, чтобы они были голыми вместе.       При этом блондин позволял ему врать, не тыкая носом в его замки лжи. Так и случилось — из-за своего прошлого Кэйа долго наблюдал за ним с определенной дистанции — как посетитель музея смотрит на представленные в нем шедевры. Альбедо, в свою очередь, просто ни с кем не сближался слишком сильно — был со всеми, но без всех. Ему так было проще жить.       Однако стоило ему стать Альбедо музой для его внезапного творческого порыва, завладеть его маленькой порцией внимания, в котором его существо скрытно, в тайне ото всех, нуждалось как в воздухе или воде, он уже не мог остановиться. Кэйа жил потребностью быть замеченным. Кэйа жил потребностью быть чьим-то вдохновением. Кэйа жил потребностью, чтобы его тоже снова, спустя годы, кто-нибудь полюбил.       «Мне вскружило голову твое внимание, мистер Альбедо, — хоть Альберих уже почти не пересекался взглядом с ним, он не мог оторвать от него свой и смотрел, словно на снег, который освещало полуденное солнце. — Лучше бы ты мне его не давал».       Он жадный. Жадный, и ему будет хотеться ещё. Ему теперь не хватит этого момента. Но ему уже не хватит духу показать, что ему нужно больше. Он был слишком… повреждённым. Осколками разбитой вазы, валяющимися на полу, которые даже собрать и выбросить никто не удосужился. В комнате осколки? Мы не будем их убирать, пускай лежат себе дальше. Давайте просто не будем больше ходить в эту комнату.       Одинокие годы в этой комнате прошли ради того, чтобы потом в неё, пыльную и затхлую, пришел парень со звездочкой на шее и начал их собирать?       Кэйа переживал, ведь существовало три варианта — осколки будут либо любовно склеены обратно в вазу, в которой будут стоять регулярно сменяющие друг друга букеты из цветов лилии калла и сесилии, либо их все-таки выбросят, и их ненадобность станет окончательной и бесповоротной. Третий вариант — эти осколки разобьют в более мелкие осколки. Финал.