Брак. Семья. Дети.

– Удачи, солнышко, не задерживайся допоздна, – Мидория поцеловал сына в щеку и улыбнулся. – Конечно, пап, – Хикару махнул рукой и выскочил в коридор, спеша скорее на улицу. Изуку закрыл за ним дверь, дважды провернув в замке ключ, выключил в прихожей свет и медленно вернулся на кухню, где его ждал муж, Шото, пачка печенья и чай. – Он у нас такой уже взрослый, – с улыбкой протянул омега и присел на стул. Тодороки кисло на него посмотрел и вздохнул, слегка покачав головой: он так не считал. Сделал глоток своего любимого зеленого чая, поджав недовольно губы. – Уже почти пять, – заметил недовольно, глянув на часы, – ты не думаешь, что не стоит его так поздно отпускать гулять? – хмуро спросил альфа. – Так ещё и не пойми с кем, – пробурчал себе под нос. Изуку удивленно на него посмотрел и пожал плечами. – Нет, ты что, светло же ещё, – махнул он рукой, – а Хикару уже шестнадцать исполнилось, нужно иногда и свободы давать, – мягко проговорил омега. Шото на это лишь сильнее нахмурился. Со времен старший школы он сильно изменился, как внешне, так и душевно. Стал эмоциональнее, веселее, разговорчивее, заметно выше и шире в плечах, глаза были вечно живые, внимательные, голос слегка огрубел, что Мидории ужасно не нравилось, но за почти двадцать лет совместной жизни он привык. Они начали встречаться буквально за месяц до выпускного. Притяжение друг к другу испытывать начали заметно раньше, но что-то всё как-то не решались, тянули жвачку, осторожничали, не понимали намеков и откровенно тупили. Но всё закончилось хорошо: они поступили в университеты в одном городе, как только появилась возможность, сняли комнатку, затем квартиру, пока через несколько лет не смогли позволить себе свою собственную. До этого успели пожениться и к двадцати одному уже заделать ребенка. Родственники и друзья были в искреннем ужасе от них, говорили, что рано ещё, что молодость свою нельзя на детей тратить, но молодожены, погруженные только в чувства, ничего не замечали вокруг. Дочку, альфочку, с белоснежными волосами и глазами цвета морской волны, назвали Цуеи, что значит, сильная, защитница. Имя оказалось девочке под стать: она была бойкая, иногда даже слишком, решительная и воинственная. Через три года родился ещё сынишка, омежка, славненький, улыбчивый мальчик с невероятно большими глазенками, кудрявыми волосами, точно как у Изуку, и веснушками по всему личику. Имя придумал Мидория, как только сына увидел – Хикару, сияние. Цуёи уехала от родителей заграницу, учится, звонила редковато, но регулярно. А Хикару почти оканчивал второй год в старшей школе. – Светло-не светло, это всё неважно, – недовольно пробурчал Тодороки, поднимаясь со стула и направляясь к раковине, помыть свою кружку. – С кем он там идет гулять. Ты знаешь? – Ну… – Изуку изогнул неуверенно брови, – с одноклассниками. – А что за одноклассники? А номера ты их знаешь? – Шото шумно вздохнул. – А вдруг они там все курят? Или ещё чего похуже? Есть ли там среди них альфы? – он клацнул зубами. Мидория посмотрел на него в недоумении и не смог сдержать смешка, прикрыв рот рукой. – А-а, так вот, о чем ты волнуешься, – улыбнулся он, – а-то я понять не могу. Ну-ну, не стоит, – Изуку поднялся и подошел к нему, положив ладонь на плечо, – что может случиться? – Что может случиться? Что может случиться? – Тодороки обернулся на него, полный негодования. – Будто ты не знаешь, что может случиться между шестнадцатилетними подростками? Оо, – он тихо зашипел сквозь плотно сжатые челюсти. Изуку снова захихикал и вернулся к столу, взяв из керамической вазочки очередное печенье. Шото укоризненно на него посмотрел, но омега сделал вид, что ничего не заметил. После вторых родов он располнел, пусть и не очень сильно, всё ещё оставаясь в пределах врачебной нормы, а похудеть обратно так и не удосужился. Были попытки, но Мидория всегда бросал их слишком скоро, не имея должной мотивации. Дети любили его не за вес, он сам слишком сильно любил эклеры и печенья, а Тодороки даже находил это почему-то красивым. Но последнее время он иногда говорил, что Изуку не стоит так налегать на сладкое (сам он отказался от него ради здоровья), на что омега лишь неуверенно пожимал плечами и закидывал в рот очередную конфету. – Ты себя просто накручиваешь, – Мидория вздохнул. Шото сильно любил обоих своих детей, несмотря на загруженность на работе, проводил с ними как можно больше времени, интересовался жизнью, всё лично отслеживал, водил их на кружки. Но прежде Изуку никогда не замечал за ним никакой гиперопеки. В отношении Цуеи это было бы просто глупо: она была сильно самостоятельной, даже излишне, что порой выливалось не в лучшие последствия. А Хикару, пусть и был чуть более застенчивым, каждый его шаг Тодороки всё равно не пытался контролировать. Такое поведение было неожиданным. – Вовсе нет, – Шото покачал головой, вздыхая, – вовсе нет, – повторил он, глянув в окно. Было светло, но прекратить переживать он не мог. – Он же даже не встречается ни с кем, – Мидория подпер голову рукой. – Ещё не хватало! – Тодороки оскалился. – Не стоит раньше времени об этом думать. – Лучше быть готовым заранее. – Готовым? – омега удивленно приподнял брови. – Готовым оторвать голову всем, кто к нему подойдет, – кивнул сам себе Шото. Изуку снова захихикал. Жизнь в их стране всегда была достаточно безопасной, переживать за ребенка не приходилось, однако, Тодороки всегда старался встречать сына с кружков, иногда даже со школы, провожать его на всякие мероприятия, а в толпе не отходить ни на шаг. Мидорию это не напрягало, напротив, он радовался, что с ребенком ничего не случится. Но сейчас это начинало казаться какой-то паранойей. – Эх, Шото-Шото, – Изуку вновь вздохнул, мягко улыбаясь, – всё будет хорошо. – Ещё посмотрим, – хрипло отозвался Шото, не прекращая хмуриться. Ему с самого начала было не по душе, когда Хикару заявил, что идет с какими-то там одноклассниками гулять. Его слова даже не были просьбой к разрешению, а просто фактом, перед которым он поставил родителей. Мидория не возражал, радостно сказал, чтобы Хикару шел, главное, чтоб теплее оделся: на улице уже ноябрь, быстро к вечеру холодает. Тодороки ничего не сказал, но таким раскладом вещей был страшно недоволен. Не мог не волноваться. Мало ли, что случиться может. С Цуёи тоже было много проблем в шестнадцать, но за нее хотя бы не приходилось так сильно волноваться. Хикару бывает сильно забывчив и даже наивен, погруженный в свои детские мечты. Это очень замечательно, но мало безопасно на улице, полной сумасшедших людей. – Ну зато, – Изуку поднялся и взял его за руку, потянув на себя, – у нас есть часок на самих себя, – он приподнялся на носочки, быстро поцеловав мужа в губы. Тот никак не отреагировал, только внимательно посмотрел на омегу и вздохнул, отвернувшись. – Извини, сейчас я слишком напряжен, чтобы думать о чем-то другом, – тяжело проговорил он. Мидория глупо похлопал глазами, силясь понять, что только что он услышал. Он обиженно нахмурился и развернулся, двинувшись в коридор. – Да ну тебя, – бросил мимоходом, спешно удаляясь в спальню. Шото проводил его растерянным взглядом, вздохнул, но так ничего и не сказал, чтобы омегу остановить. Зачем? Тот в любом случае найдется где-то в квартире и на улицу, как Хикару, точно не побежит, чего волноваться? Тодороки оперся боком о стену, шумно вздыхая, даже в выходной расслабиться от забот не получалось, приходилось думать о семье и особенно рассеянных её членах, которые то и дело попадали в какие-то передряги, совсем позабыв об осторожности. Альфа прикрыл глаза, вздыхая: его это успокаивало. В кухне пахло приятно. Легкий аромат еды, супа, мяса, запах Изуку, сладкий, но достаточно спокойный, запах корицы, которую Шото всегда любил, добавлял в чай, и запах Хикару, такой ненавязчивый и нежный, легкий, воздушный чуть ли не приторный, запах каких-то душистых цветов. На такой запах легко повестись. От одной этой мысли Тодороки охватывает злость. Он открыл глаза, безынтересно огляделся. Ремонт в кухне доводилось делать именно ему, поскольку покупка квартиры выпала на вторую беременность Мидории, что ходил капризный и постоянно повторял, что на кухне ему как-то странно пахнет едой, из-за чего его тянет тошнить. Но Шото точно знал, что ничем там во время ремонта кроме строительных материалов, которые Изуку, напротив, очень даже нравились (он ходил и специально порой нюхал их, тяжело и блаженно вздыхая), пахнуть не может, однако, не возражал, рискуя иначе нарваться на гнев Мидории и плач Цуёи: когда Изуку начинал переживать или как-либо по-другому выходить из себя, дочка будто всегда чувствовала это и, вторя ему, начинала плакать, требуя к себе внимания. Всё было выдержано в пастельных, кремовых оттенках. Бежевые обои с волнообразными рисунками, треугольная люстра, висящая под самым потолком, кофейного оттенка шкафчики с белыми и черными ручками, электрическая плита, духовка, белый холодильник, что первое время казался всем обитателям дома слишком ярким и броским, но вскоре став привычным обитателем кухни. *** Тодороки ходил туда-сюда кругами, ужасно волнуясь и не в силах себя остановить, взять в руки и перестать нервничать. Он хмурился, потирая горячие ладони. Изуку за его потугами наблюдал с дивана-кровати с некоторым скептицизмом и глупой улыбкой, он сам читал книгу и не собирался ни о чем волноваться. – Я дома, – входная дверь медленно открылась, в прихожую ввалился чем-то очень осчастливленный Хикару. Он поспешил закрыть дверь, снять куртку и стянуть ботинки, направляясь скорее в ванную, помыть руки. – Где ты был так долго! – подскочил к нему Шото, взволнованно оглядывая с ног до головы на предмет каких-либо повреждений. Но их не было: сын выглядел даже более здоровым и радостным, нежели чем перед выходом. – Папочка, ты чего, не поздно ведь ещё, – растерянно отозвался омега и включил телефон посмотреть на время. В зеркале напротив Шото смог в очередной раз увидеть, какой их сына ещё маленький и даже хрупкий, беззащитный для жестоко мира, какие ему гулянки! – А уроки я сделал уже, – неуверенно сказал он и похлопал отца по плечу, проскальзывая мимо него в коридор, в ванную. Тодороки шумно вздохнул. Он выключил в прихожей свет, медленно двинувшись в спальню, к Изуку, что поднял на него глаза, не прекращая немного ехидно улыбаться. – Хм, – Шото присел, – не нравится мне всё это. – Что не нравится? – Мидория удивленно приподнял брови и отложил книгу, коснувшись спины альфы ладонью, – сынок гуляет, затворником не становится, друзья у него есть, всегда на телефоне, возвращается в срок. Чего ты переживаешь? – Мм, – Тодороки покачал головой, – боюсь, что-то случится. – Что? – Изуку склонил голову набок. – Мм, – Шото плотно сжал губы, видимо, не желая отвечать на этот вопрос, но мыслей по этому поводу имея очень и очень много. Мидория даже понимал, чего именно альфа опасается, но это было настолько глупо и беспочвенно, что прямо-таки смешно. Тодороки порой любил преувеличивать масштаб бедствия и иногда накручивал себя из-за какой-то ерунды, что-то додумывал и предполагал самое страшное, что даже чисто теоретически не могло произойти. – Если так волнуешься, узнай номера тех, с кем он гуляет, – пожал плечами Изуку и завалился обратно на диван, сонно потягиваясь. – Хм, – Шото обернулся на него, – а это не плохая мысль, – кивнул он и поспешил к сыну. Мидория только головой покачал. – Прости, Хикару, я хотел как лучше, – пробормотал он себе под нос и усмехнулся. Тодороки забежал в комнату к сыну, но того там не оказалось. Комнат в их квартире было всего две: спальня и детская, где прежде Хикару жил вместе с Цуёи. Они не сильно ругались по этому поводу, но это было откровенно неудобно. Прежде Шото с Изуку не предполагали, что у них будет целых два малыша, потом как-то не сообразили, что может после альфочки родиться омежка, а вместе им, как повзрослеют, сложно будет уживаться. – Та-ак, – Тодороки поморщил лоб и двинулся медленно в прихожую через холл, в коридор, замерев в конечном итоге около двери в ванную. Там лилась вода. Шото мог определить это безошибочно по шуму. Он подпер плечом стену и принялся ожидать, не прекращая хмуриться, одолеваемый страшными мыслями. Хикару выходить не спешил: вода то выключалась, то снова включалась, заставляя альфу от неожиданности вздрагивать. Через семь минут пустого ожидания в коридоре они столкнулись с Изуку, что спешил на кухню за очередной печенькой. – Погоди, – Тодороки схватил его за плечо, не больно, но сильно, ощутимо. – Да я всего одну, честно-честно, – Мидория невинно улыбнулся. Шото посмотрел на него в недоумении. – Я не об этом, – мотнул он головой, – что он там делает? – недовольно спросил альфа. Изуку замер, странно на него посмотрел, перевел взгляд на дверь и вздохнул, покачав головой. – Мне почем знать, – захихикал. – Шото, ну ты чего, что он может там делать? Моется, наверное, – Мидория пожал плечами и поспешил на кухню к манящим его, пахнущим на всё квартиру печенькам. Тодороки недовольно цокнул языком, не сдвинувшись с места. Омега взял себе пиалу с печеньем и вернулся к нему, скептически изгибая брови: он никак не мог сообразить, с чем связана такая повышенная тревога за Хикару, который в этом совершенно не нуждался. Шото и прежде порой волновался за него слишком сильно, напрягая всех окружающих. Как-то пошел с сыном в детский садик на утренник, где Хикару слишком сильно волновался и, сидя на стульчике, постоянно теребил свою одежду, так Тодороки настолько за него распереживался, что чуть не сорвал всё представление, спеша защитить своё чадо от злых воспитателей. А ещё в школе, в третьем классе, когда Хикару с кем-то подрался. Шото ходил после, разбирался, ругался с учителем, с директором, хотел даже перевести сына в другую школу, но Изуку заметил осторожно, что это уже перебор. И таких случаев было большое множество. То ли Тодороки пытался быть хорошим отцом, то ли просто страдал повышенной тревожностью, то ли слишком горячо любил своего сына и считал, что тот сам не в состоянии о себе позаботиться, Мидория не знал. Но одно всегда оставалось неизменным: Шото бесконечно за него переживал. Дверь наконец открылась, в коридор вышел Хикару в своей обыкновенной домашней одежде: мягкой большой футболке из хлопка и коротких шортах, вытащенных из какой-то старой пижамы. Он резко остановился, увидев такое столпотворение. – А вы чего… тут… – растерянно протянул омега и поспешил отойти в сторонку. – Постучали бы, если вам так надо, – неуверенно сказал он и поспешил в свою комнату. Тодороки засеменил за ним, очень внимательно принюхиваясь на предмет посторонних запахов, но их на Хикару после душа уже совсем не осталось, лишь его воздушный цветочный аромат, не более. – Шото, – Изуку схватил мужа за руку, оттаскивая назад, но тот уперся, по пятам следуя за сыном, нависая над его мелкой тушкой большой тенью. – Вы чего? – Хикару обернулся и удивленно похлопал большими глазами. – Что-то случилось? – он растерянно посмотрел на отца, что никак не изменился в лице, и перевел взгляд на Изуку, выглядевшего более вменяемым. – Мм, – Мидория неуверенно дернул плечами, – да нет, – протянул он. – Нет же? – с нажимом в голосе уточнил у мужа. Тот нехотя подтвердил: – Ничего. – М… – Хикару неуверенно перемялся, – ну хорошо тогда, – и спрятался от них в своей комнате, закрывая дверь перед самым носом Тодороки. Тот вздохнул. – Ты знаешь, – протянул Изуку негромко, – со стороны твоё поведение выглядит странно, – заметил он. – Это неважно, – альфа махнул рукой. – Очень даже важно. На улице так могут и решить, что ты какой-нибудь маньяк или, того хуже, педофил. – Я-то? – Тодороки резко развернулся. – Да я просто хочу его уберечь! От всяких… таких, – он заскрипел зубами. – Я знаю, – Мидория улыбнулся, – но он уже дома, всё хорошо. Ты же не побежишь обнюхивать его руки, – хихикнул он. – Не побежишь ведь? – спросил строже, заметив, как Шото щурится. – Нет, не буду, конечно, – подтвердил Тодороки и с каким-то обиженным видом засеменил в спальню. – Ты ещё припомнишь мои слова, когда он приведет к нам в дом какого-нибудь уродца, – пробурчал он негромко. Изуку посмотрел на него и снова захихикал. – Какого такого уродца? И с чего бы вдруг ему кого-то к нам приводить? – он фыркнул. – Да? Ты тоже считаешь, что он скорее с кем-то по углам будет якшаться, да? – заволновался альфа. – Ох, Шото, – Мидория только глаза закатил. *** Хикару, несмотря на ужасающие прогнозы Тодороки о том, что с ним обязательно что-нибудь случится, последующие пару недель ходил очень счастливый. Улыбался, не хандрил, радостно о чем-то постоянно рассказывал, не уставал в школе, старался ложиться пораньше. Но и в этом Шото видел только какой-то подвох, постоянно что-то вынюхивал и относился ко всему происходящему с большим подозрением. С Изуку поделился, что, оказывается, начал переживать о сыне особенно сильно ещё года два назад, после первой течки Хикару, чему Мидория сильно удивился. Прежде за мужем ничего подобного не замечал, но быстро сообразил, в чем причина. Хикару всегда был очень домашним мальчиком, тихоньким, из дома в школу, из школы домой, гулять обычно не ходил, учебой не сильно интересовался, но подходил со всей ответственностью, всякие глупости его волновали, вот Тодороки и был спокоен. А за последние полгода сын стал куда более социально активным, обзавелся какими-то там друзьями, с которыми постоянно задерживался после школы и ходил гулять. Шото не прекращал подозревать всякие страсти. В интернете искал статьи, сводки и всякие статистики насчет того, как рано, где и как подростки впервые занимаются сексом, находил какие-то жуткие на его взгляд результаты и начинал переживать. Звонил сыну на мобильный, спрашивал постоянно, где тот и с кем. Хикару это ничуть не напрягало, напротив, кажется, он был доволен таким интересом отца к себе, ведь тот прежде иногда сохранял некоторую непонятную дистанцию между ними. Цуёи в особой родительской ласке быстро перестала нуждаться, да и Тодороки никогда не был сильно эмоциональным человеком, с сынишкой ему пришлось учиться проявлять свою любовь и внимание. А вот Изуку, напротив, постоянно приходилось одергивать мужа и напоминать, что у Хикару может быть своя личная жизнь, этой неожиданной опекой он был ужасно утомлен. *** В один из дней Хикару чуть дольше обещанного времени пробыл на прогулке. Шото только воротился с работы и сразу же побежал проверять, дома ли сын, а, не обнаружив его, пришел в состояния ужаса и апатии одновременно. Мидория не стал ничего говорить – давно уже понял, что его слова в этом вопросе очень мало действуют на Тодороки, он продолжает переться вперед, как таран, ничего не замечая вокруг. Решил позвонить. Хикару ответил, что будет через пятнадцать минут. – Ну вот, а ты зря волнуешься, – фыркнул Изуку. – Ничего не зря, – Шото мотнул головой, – а если вдруг! – он схватился за сердце, закрыв в страхе глаза. Мидория вздохнул. – Что вдруг? Что такого может произойти? – Вдруг… – Тодороки посмотрел на него, – у него неожиданно начнется течка. Ну вдруг! А рядом окажется какой-нибудь сумасшедший? – Ох, – Изуку только устало улыбнулся. – Скорее кто-нибудь просто вызовет полицию, а мы поедем в полицейский участок его забирать. Не более. – Мм, – Шото поджал губы, всем своим видом показывая, насколько он не верит в такой расклад вещей. – Да и, – Мидория глянул на календарь на стене, – его течка ещё не скоро. – Откуда ты знаешь? – Тодороки поднял взволнованно глаза. – Знаю. – М… ну всё равно! У подростков же бывает очень непостоянным это дело, – он нахмурился. Изуку только покачал головой, закатывая глаза. Через восемь минут в замочной скважине послышался скрежет, входная дверь открылась, в прихожую впрыгнул ужасно счастливый Хикару. Шото сразу же устремился к нему навстречу. – Привет, – радостно сказал ему мальчик, быстро разуваясь. – Чего? – он удивленно посмотрел на родителей. Тодороки улыбнулся и поспешил обнять его, незаметно принюхиваясь. Сын принес на себе чей-то чужой аромат. – Ничего, – Шото прищурился. – Как прогулка? – Хорошо, – Хикару хлопнул в ладоши. – У меня для вас новость есть, – протянул он радостно, покусывая губы. – Какая? – насторожился Тодороки. – У меня появился парень!