О любви и чём-то вечном

Слепая вороная птица тыкалась в небосвод, разливая по нему чёрный агат; в её крыле кровила млечным светом разорванная долька луны. В предвыходную ночь в таверне было шумно. Зеркалившие дрожь свечей бокалы целовались и звенели за столиками, вторя гомону беспечных разговоров. Пахло удушливо слияние пряности и спирта. Губы сжигая соломенным хересом, Кэйа как обычно был сосредоточением внимания и интереса. Сидя в окружении расслабленных алкоголем людей, он никогда не пил много, а лишь смаковал вкус напитка, сохраняя ясность взгляда и чёткость мысли, но сегодня чрезмерная вальяжность жестов, поселившаяся на радужке мутная пелена, раскрасневшиеся щёки говорили о лёгкой потере контроля. Но пуская пыль в глаза, отшучиваясь от важных тем, превращая значимость в шоу инфантильности, распевая песни богу ветров и не зная слова «нет», он был слишком расчётлив, чтобы потерять лицо и обронить маску-ухмылку перед гоготавшей над острыми фразами и захватывающими историями толпой. И Дилюка это ужасно бесило. Протирая бокалы за барной стойкой, он всматривался в чужую бесконечно приторную улыбку, ища уязвимости и трещины в напускном веселье, от которого на кончиках пальцев всегда оставались крупицы холода. Он не понимал, как можно всегда быть таким. Из-за этих сахарных черт и манер капитан кавалерии, сидевший так близко, казался до нелепого бесконечно далёким, — в трёх шагах и десятках световых лет. Оставив воспоминания детства в прошлом и подменив их неприступным мраморным холодом, Дилюк, предаваемый глупой человеческой природой, не мог не сравнивать старые образы с тем, что видел сейчас. В редкие тяжёлые дни он чувствовал, как тревожилась тоска внутри и уже привык пресекать её, каждый раз уничтожая в зародыше. Но не так давно от Розарии он мельком услышал, что Кэйа может быть совершенно другим, когда напьется. Отрицая какую-то необъяснимую, ни к чему не привязанную надёжду, Дилюк хотел бы увидеть это, списывая желание на интерес. Но пока он не наблюдал совершенно никаких изменений, и смутное раздражение кралось, готовое проявиться. Всё те же сладострастные речи и томный взгляд, всё та же фривольность в изгибе рук, всё та же вкрадчивость в приподнятых кончиках губ, — неизменные мёд и сахар, застывшие в облике. То время утрат оставило на сердце Дилюка глубокий след, но его горячий нрав и чувствительность мысли и души не могли погибнуть окончательно под обломками прошлых дней. Он не превратился в камень, но доверять и реагировать стало сложнее. Когда открываешься, готовься к схватке. Когда открываешься, готовься к долгой мерзлоте. Возможно, природнившееся к продрогшей реальности сердце Кэйи думало так же, терзалось теми же мыслями, но бармен не мог ничего с этим поделать. Вернувшись в Мондштадт, он не нашёл здесь опоры и иллюзий детских радостей, — в когда-то самом родном образе, в образе Кэйи, было много чужого, отчаянно слащавого и ничего знакомого. И Дилюк, как он думал, вполне справедливо решил, что поступил правильно, — раз здесь ничего его не ждало, раз всё поменялось, значит, прошлое счастье было неважным. И хоть иногда сомнения терзали грудь, выстроенная стена равнодушия стала удобной и привычной, и отказ от неё казался глупым. Вместо жаркого пыла он носил холод, научившись твёрдости, чёрствости, давшей знать, что такое тяжелая ноша, показавшей, что верить здесь некому. — Налей мне ещё, — глухой и узнаваемый из тысячи голос привлёк слух. Постепенно пустели столики, звенел колокольчик на двери, провожая последних посетителей. Кэйа приземлился на высокий стул, ставя пустой бокал на барную стойку, знакомя воздух с глухим звуком стекла. Туманились вихри опьянения в блестевшем влажно взгляде, слегка подрагивали тонкие пальцы. «Он уже слишком пьян. Хватит ему, а то и до дома не дойдёт. Розария была не права, он всё такой же». — Нет. — Лаконично и холодно, как всегда, — Кэйа развёл в стороны руки, пожимая плечами, и Дилюк замер. На мгновение он словно увидел чистый, открытый взгляд, глубокий и ясный взор, будто сорванный цветком-светяшкой из детства, разлитый в странной тоске. Но усмешка осколочным блеском вновь наполнила сапфировый глаз, и Дилюк непроизвольно мотнул головой. «Показалось». — Советую проветриться на улице. Приди немного себя и ступай домой, — разговаривать и пререкаться не хотелось. Капитан кавалерии пристально посмотрел на Дилюка, словно чем-то заворожённый. — Что-то не так? — Хм? А, Дилюк, у тебя что-то на губах, — будто вырванный из верениц беспорядочных мыслей, промолвил Кэйа, улыбаясь и прикрывая глаз. Бармен провёл рукой по рту, вытирая возможные крошки и капли виноградного сока, но ничего смахнуть не смог. — Опять твои глупые шутки? — устало приподнимая брови, он сложил руки на груди. — Нет ничего. — Уверен? — Кэйа наклонил голову с усмешкой. — А мне кажется, что-то всё-таки есть, — поддался вперед, притягивая к себе Дилюка за ткань рубашки, горячо зашептав, — и это мои губы, — и сократил расстояние шириною в один вздох. Раскрытые уста опалило саднившей нежностью, зарябило в глазах от всполохов огней. Вальс свечей бросал янтарные соцветия на кожу деревянных стен. Тихая мягкость касания, едва уловимого, лизнула губы, чужой язык огладил их контур, делясь алым дурманом вина. Голова закружилась, заметалось сердце. Дилюк не мог пошевелиться, всё тело замерло в смятении, объятое лихорадкой рождённого хмельного поцелуя. Кэйа вздрогнув, отстранился. — Чт… что ты? — буря в глазах вспыхнула в панике, сорвалась привычная холодная маска, и он бросился вперёд для удара, но неловкая слабость смазала рывок, и Кэйя отскочил назад, смеясь. — До завтра, мастер Дилюк, — схватив меховую накидку со стула, он развернулся, вальяжно махнув рукой на прощание, и вышел из таверны, выпуская наружу оранжевый язык света. Колокольчик на входе вздрогнул, обронив серебряную капель. Тишина вязким рокотом залилась в горевшие уши. Мысли, завихрившиеся в хаосе, мельтешили, дичали, взрывались. Взволнованно метнулась рука, устремляясь к покрасневшим щекам, задевая стекло бокала, роняя его на пол. Потеряв тонкую и изящную ножку, его осколок мутнел в тени столешницы, подобно балерине, оступившейся в танце. — Да что это со мной… Дилюк облокотился на стену, выбивая из груди воздух, и съехал по ней, пряча пламя кожи и блуждавший влажный взгляд в коленях. Внутри — пепелище бунтарства, конфликтов и споров. Спокойное море лавовое, некогда бушевавшее, затихало, мирно грея. Грызшая виски и душу до этих пор смута вдруг потеряла значение, и явился странный трепет, облачённый в неясную форму, ей на замену, бросая сердце в костёр. «Ты сведёшь меня с ума».

***

Темнота, проползавшая через ниши и гулявшая по дворам, скрывала чужой пьяный смех, мышью бежавший в переулках. Затихали деревья, прозрачным велюром покрываясь в ночном часу. Кэйа остановился. Ладони сжались в кулак, оросив кратким ударом, отдавшимся болью в костяшках, камень стены, царапая в такт неровному дыханию кожу. Дотлевали уста в памяти о пламени касаний, что сжигали кожу яростнее алкоголя, и они же и грели, — Кэйа коснулся губ подушечками дрожавших пальцев, ловя в трещинках застоявшийся свет. Он опустил взгляд вниз, синие пряди обессиленно упали, огладив контуры скул. Унылый свет фонарного столба очерчивал медлительные мысли. В груди что-то томилось и ныло, и расслабленная бровь тенью не могла скрыть родившуюся во взгляде печальную усмешку. «Какой же я всё-таки дурак».