О любви и чём-то вечном

Июнь. Огни сизых ночей тускнели в томительных поцелуях белесого горизонта. Через распахнутое настежь окно неслышно новый день распускал фривольно персиковые пятна-звёздочки на молочном мягком одеяле. В полной тишине, в благоговейном покое, выцветшим облачно-розовым пунктиром солнце лилось по невесомой прозрачно-хрупкой вуали занавесок, света пылинки вальсировали в утренней неге, клубившейся в изголовье кровати. Руки лодочками сонно бороздили складки простыней, среди шёлковой пены бессознательно находя изгиб родного тела. Засуетились бледно-кизиловые искорки на лице, расцеловали мирные лепестки губ. Дилюк открыл глаза, ловя ресницами золотистую дымку. На коже теплился рассвет, сворачивался в клубочек как котёнок. Рядом безмятежно сопел Кэйа. Дилюк улыбнулся, его пальцы заскользили жемчужным гребнем по сапфировым волосам, мягким и трогательно растрёпанным. Такие утра становились приятной традицией. Тихое пламя локонов коснулось расслабленного лица, когда едва потревожила робкая рука голубые как колокольчики вены шеи, и уста оставили прозрачный поцелуй на виске Кэйи. Было так тепло и спокойно, пока он спал рядом, пока кобальтовыми волнами стекали с подушки пряди, огибая смуглую янтарность скул, пока мерное дыхание щекотало шею, тревожа мурашки на бледной коже, — можно было бездонную вечность провести вот так, рядом, лелея фарфоровое счастье. В секунды этой сладкой и чистой безмятежности мимолётными казались образы, воздух был непомерно опьяняюще-кристальным, а небо — лазурно-лиловым и ясным. Бесконечно сильно хотелось губами, — молитвой нежности, — пить тонкость и хрупкость запястий; покрывать лаской, будто пекарь сахарной глазурью имбирные пряники, дрожь прикрытых век; гладить, как кота, по спинке, ждать, что вот-вот промурлычет медовый голос какую-нибудь несвязную песню и спрашивать невольно, мысленно, умилённо: «Ну зачем ты такой хороший?». Хороший, как грудка у зяблика, как подушечки кошачьих лапок, как красные ягодки в птичьих клювиках, как трепет крылышек, как чудо под самым носом. На двоих одно одеяло и одна любовь, не очень изящная, с неровными лоскутами и заплатанными дырками, — и до идеальной ей, как до соломенного солнца, что лимонными дольками заглядывало в окна. Но они построили свой маленький мир, чтобы всегда был тёплый приют за полоской серых будней, чтобы можно было обнимать кого-то со спины, пока шипит в кастрюле ужин, и целовать острые ключицы, кончики холодных пальцев, закрытые веки, макушку, смеющиеся уголки бархатисто-пунцовых губ; чтобы желать добрых снов, перед тем, как заснуть, и ночами тревожно щупать горячий лоб во время болезни, а потом заваривать самый вкусный ромашковый чай; чтобы за воротником искать родинки и считать звёзды трепетные, пока стекает густо-лиловая темнота по стенам. С благодарной восторженностью обретя в россыпи искр на радужке родных глаз покой, они до щемящей нежности хотели засыпать на родных коленях под мурчание котов, приютившихся под боком; гореть от случайных касаний, хмелея от аромата кожи; пасмурно-молочные дни проводить вместе, готовя печенье; в молочных кружках прятать носы и в сизой чувственности ластиться друг к дружке, удивляясь, — «как же вкусно ты пахнешь»; перед закатом есть красные дикие яблоки, пока сквозь листву на кожу ложится хрустально-золотая сетка низкого солнца; под жемчужным небом устраивать пикники, с томным смешком рассказывая истории, и в покрытых инеем ветвях искать путаные узоры. И все эти мгновения, ленточки чуткости и любовности были чем-то их личным и вечным, что солнечными крупицами только ждало, сияя, впереди. А пока Дилюк прижимал чужое тело, зарываясь в изгиб плеча, опаляя дыханием кожу и слыша, как тихое сонное бурчание доносилось из-под одеял, спрятавших в тепле и нос, и щёки, и разлитые в звездном блеске глаза. — Доброе утро, Кэйа.