О любви и чём-то вечном

На дне бокала лениво плескалась, лаская стеклянные стенки, алая жидкость. Тёплый запах спиртного витал незримыми узорами в воздухе, окутывая деревянные полки со специями и отражавшими янтарь свечей бутылками ликёра. Окна были закрыты ставнями, уютная тишина помещения была нерушима. Кэйа, облокотившись на барную стойку и смакуя пряный жар алкоголя на языке, заполнял своим голосом, похожим на вязкий вересковый мёд, опустевшую таверну, в нестройном мотиве роняя слова какой-то протяжной песни. — Кэйа, я повторяю в последний раз… — Дилюк, закончивший уборку, уже стоял около входа, недвусмысленно намекая на позднее время. — Ладно-ладно, не заводись. Капитан кавалерии краткой дробью пальцев прошёлся по бокалу, прислушиваясь к звону стекла, и неохотно поднялся с нагретого места. — И что, даже до дома меня не проводишь? — поправляя меховую накидку и минуя прислонившегося к стене Дилюка, спросил Кэйа, ещё ловя нотки винного дурмана на губах. — Я тебе не нянька. Дверь тоскливо всхлипнула, — от радостного дневного скрипа, встречавшего всех желавших обжечь горло напитком, остался лишь разочарованный вздох. Темнота встретила на пороге. Сахарный полумесяц в звёздных парусах венчал небо, пока по улицам разливалась тишина и прохлада, опьяняюще чистая и сладкая, бездыханно проходившая сквозь облачка горячего дыхания. Город, весь туманно-молочный, в редкой мозаике жёлтых и красных прямоугольниках окон, купался в сурьме, которой кровоточила ночь. В мерцании угольного агата звенели тихо капли первого осеннего дождя. — Ох, а я и не заметил, что он начался. Кэйа шагнул на улицу, ловко обогнув взволнованную разводами лужу, и улыбнулся, поднимая взгляд к небу. С сапфировых прядей потекла вода, хрусталём осыпала каменную кладку площади, отбивая замысловатый ритм, заиграла в пушистых ресницах, целуя лицо. — Кэйа, ты что, ребёнок? Не стой под дождём. — Волнуешься? — влажно блеснул глаз в оранжевом языке света, струившегося из таверны, взметнулись в доброй усмешке тонкие брови. — Не переживай, с холодом я в хороших отношениях. Улыбнувшись непослушности своей тени, искажённой непоколебимостью света, он вдруг взмахнул руками и сделал неловкий поворот на одной ноге, задевая носком ботинка ворчливую тёмную лужу, в движениях написав верлибр, совсем не умея в ритм. Вздохнула стеклянно случайно задетая серьга, невольно вливаясь в тихий рефрен дождя. — Мастер Дилюк, — развернувшись после маленького представления к дверному проёму, Кэйа изящно поклонился, протягивая правую руку. Тягучей и сладостной патокой стекали слова с языка, игривый блеск резвился в хитром лисьем прищуре. — Не откажите мне в удовольствии танцевать с вами. Где-то в далёких переулках замельтешил чей-то невнятный говор и скрылся за шумом ветра. Дилюк скрестил руки на груди, прикрывая глаза. — Хватит уже дурачиться. — Что ты, я бесконечно серьёзен, — короткий смешок, словно острое движение пуанта кольнуло податливый паркет. — Я тоже. Так что прекращай там стоять и говорить о всяких глупостях. — Если изволите согласиться, я перестану приходить каждый день и вас донимать, — на тонкую усмешку, юрким переливом обвившую голос, Дилюк лишь приподнял бровь. — И, так и быть, скажу, куда делся запасной ключ от винного склада, — Кэйа наиграно закатил глаза, — в зрачках-звёздах зарезвился огонь непотушенной лампады, одиноко разгонявшей темноту на деревянном круглом столике, — и тут же улыбнулся, настойчивее протягивая руку. — Ну так что? Составишь компанию прекрасному кавалеру? Тяжёлый вздох ворвался в монотонные ласки дождя и черепичных крыш и потух в усталом алом взгляде. Дилюк потёр переносицу и развернулся, собираясь ступить обратно внутрь тёплой таверны. — Зайди под навес. Я принесу зонт. — Да что же ты такой упрямый! Быстро вытянувшись вперёд, Кэйа поймал спрятанную в чёрной перчатке чужую ладонь и дёрнул на себя. Алые пряди, взметнувшись от рывка, пали на плечи под тяжестью капель, забродили воздушные лапы ветра по шее, лаская ветви тёмно-лазурных вен. Дилюк развернулся, готовый выплеснуть раздражение, и в то же мгновение по его талии фривольно забродили ловкие пальцы, аккуратно удерживая. Кэйа приблизился к лицу Дилюка, почти касаясь холодным кончиком носа бледной щеки и выдыхая хрупкое облачко пара, защекотавшее кожу воздушным узором. В кобальтовых глазах подрагивало небо, прошитое нитью звёзд, и трепет фонарного света вился вокруг зрачка. — У тебя есть три секунды, чтобы меня отпустить. — Целых три? Когда ты успел стать таким щедрым? — пальцы скользнули вверх по ткани чёрного сюртука и замерли на левом плече рядом с ажурной пелериной, правая же рука утонула в напряжённой ладони Дилюка, бессознательно пряча синевшую от холода кожу. Колкими зрачками разрезав расстояние, замершие в напряжении между взглядами, бармен попытался отстраниться, но получилось слабо, — он чувствовал себя непривычно уязвлённым и беззащитным. Кэйа смотрел слишком пристально, осколочный блеск мириадами вспышек плавал в густоте радужки, лукавый оскал исчез в искренней мягкой улыбке. — Так и не отпустишь? — волосы влажными кудрями липли к вискам, одежды, напитываясь влагой, тяжелели. — Пожалуйста, Дилюк, потанцуй со мной. Под ребрами что-то неспокойно завертелось, в сердце под стёклышком сонным комочком лежавшая зашевелилась какая-то давняя тоска. Такой открытый взгляд без примесей мёдовой фальши Дилюк не видел давно. Томительное молчание на нескончаемые вереницы секунд воцарилось между ними. В мыслях боязливыми мышами копошились сомнения, пока пальцы беспокойно мучили ткани одежд и неловко бегали взгляды. Дилюк шумно втянул воздух. — Ладно. Что мне нужно делать? Вдох сливовой косточкой застрял где-то в лёгких, и Кэйа на мгновение замёр, прислушиваясь к эху в ушах раздававшихся слов, а после вскинул голову, разметав синие мокрые пряди. На губах замерла сладость. — Можешь делать, что хочешь, тебе же вести. Дилюк огляделся, встречая взором пустоту улиц. Из зрителей была лишь каменная крошка, теснившаяся у ног домов, да лилово-лазурная мята в горшке на чьём-то подоконнике. — Хорошо, но потом ты уйдёшь. Пытаясь припомнить основы, он опустил на талию Кэйи ладонь и переплёл пальцы их рук. Спина замерла в идеальной ровности, расслабленность и непринуждённость коснулись плеч, и первый медленный шаг, осторожный и лёгкий, направил плавность движения. Вихрь дождя и танца, сначала робкий, нерешительный, стёр реальность в порошок, пустил её в путь по причудливым склонам потоков ветра, отдал на суд дождевым каплям. На брусчатке улицы, испещрённой выплаканными небом озёрами, распустился театр теней, угловатый и беспорядочный, и он ловил поступь вальсировавших, касаясь подошвы ботинок. Дилюку понравилась податливость Кэйи, он вёл его свободно, легко направляя послушные изгибы рук, в тишине ловя на лице трепет горячего дыхания. Текучие руки иллюзорного ритма обволакивали и качали, будто в тёплой колыбели, и казалось, будто этот танец, эти волнующие неловкие шаги — на удивление вовсе не странные, не неправильные. Вводившая в транс искренняя улыбка приковывала взгляд, пока за них моргали неприкаянные звёзды, наблюдавшие сквозь завесу дождя. Синхронность походки, симметрия вздохов, словно изгоняя старые фразы и прикипевшие коркой к душе обиды, похищая их с кончика языка, лишали мысли словесной одежды, оставляя их нагими, непроизносимыми, немыми. Придавать пустякам важность было слишком темно. Здесь не было видно прошедших дней, морщин и уставших глаз предательств и ссор, не было слышно горечи и раздражения. Дыхание сбивалось от простого контакта бедёр, что разрывался спустя два удара только лишь для новой встречи. Стопы чертили незримые рисунки, тревожа упокоившиеся на земле капли, возвращая их в форму брызг. Запоздало по инерции едва взметнулась меховая накидка, огладил янтарный блик дверного проёма уже ушедшую назад для нового движения ногу. И без вина пьяная, кружилась голова, всё сливалось в омуте глаз напротив, распивалась осень на брудершафт. Собирали свои рваные кусочки души, чтобы наконец стать целыми, взлететь свободно вспышкой среди улиц, наполненных нектаром ночи, подружив сердце с разумом и себя с собой. Прижигая бескрылые спины, отблески света дрожавших огней фонаря спешили за ветром, лизали ткани одежд и холмы расслабленных плеч. Пока холод безуспешно пытался протиснуться меж кружившихся в танце тел, время замирало над зданиями, — ему совсем немного хотелось дать шанс истомлённым ошибками прошлого глупцам не упустить момента, слиться кончиками пальцев и вернуть искру в бессмысленный мрак, давно состарившийся и изживший себя, мечтавший наконец развеяться. Сотканным из противоречий, им не хватало доверия и надежды на лучшее, но каждый шаг убеждал — ещё не всё потеряно. Мгновение, и земля вдруг ушла из-под ног, россыпью серебряных капель смеясь над потерей равновесия. Подошва ботинка Кэйи соскользнула с влажной поверхности, и он упал назад, потянув Дилюка за собой. Лужи восторженно приняли в объятия неуклюжие тела, взорвавшись брызгами. Торопливо поднимаясь, бармен протянул руку капитану кавалерии, но тот не обратил на помощь внимания. — Кэйа? Всё в порядке? — он наклонился, всматриваясь в закрытое синими прядями лицо. И вдруг Кэйа раскинул руки, бросая взгляд на воронье крыло неба, пронизанное мелким пухом молочных звёзд, и рассмеялся. Словно в искрометной пляске разноцветных огней пронёсся его голос по улице, обрамляя черты лица чистым, прозрачным счастьем, разливая в груди облепиховое солнце. — Прямо как в детстве, — обжёг губы жаркий шёпот, прерывистый в сбитом дыхании. — В детстве мы так не танцевали. — Да я не про это. Туман стекал по стенам, кусая стёкла окон, пока вязкая нега заворачивала в кокон дома, освобождая плечи сновидений, поправляя их резные края. Тихий задушенный всхлип затерялся в стонах ветра. — Спасибо, Люк. Бармен вздрогнул. В запылённом блюдце сапфирового глаза влажно сгустилась мга, серебряной нитью слезы целуя контур скул. Что-то трогательное, ранимое и неизмеримо родное пробудилось под ключицами, близко к сердцу. — Холодно, так можно и заболеть, — Дилюк опустился рядом, подмечая синие дрожащие губы напротив, и, поддаваясь моменту, снимая промокший насквозь бархат перчатки, коснулся тёплой ладонью чужой макушки, провёл по спутанным локонам длинных волос. — Пойдём домой, Кэйа.