Следы её помады

Он — солнце. Он — свет. Образ плохого парня ни в раз не для него. Слишком нежен, слишком раним, слишком лучезарен. Такие, как он — мягкие и обходительные — позволяют своей девушке вплетать цветы в их волосы и читают сестер Бронте, накидывают матери на плечи пальто и не стесняются принять поцелуй в лоб от отца, хотя тот делает это редко. Они не переносят насилия и избегают агрессии — чужой и собственной — все их попытки показаться «крутыми» тонут в слезах во время просмотра «Хатико». Но что же это тогда было в начале? Думается Шантель, пока она гладит его по голове, лежа в постели и смотря «Маленьких женщин» Греты Гервиг. Алекс на ее груди иногда шмыгает. Дюбуа улыбается. — Грустно? — почти смеется она. — Трогательно, — тихо отвечает юноша. — Ты такой сентиментальный, Алакей, — полным именем она зовет его редко, лишь когда прилив нежности невозможно сдержать внутри. Обнимает его и оставляет поцелуй на макушке. Алекс улыбается, льнет ближе, подтягиваясь на сильных руках. Поднимает голову и целует смазано, пройдясь по подбородку, около носа и наконец найдя красные губы. Измазывается весь в ее помаде, потому что сил смыть макияж у нее не нашлось. Он отстраняется и Шантель низко посмеивается. — Что? — глупо улыбаясь, уточняет он, но она лишь проводит большим пальцем по его губам, размазывая след помады еще больше. Обхватывает его лицо обеими руками и принимается целовать, пытаясь раскрасить полностью. — Какой ты красивый, — завороженно шепчет женщина, отстраняясь и оценивая результат своей работы. — Когда весь раскрашен твоими поцелуями? — смеется Алекс, прижимаясь ближе. — Еще не весь, — в ее глазах загорается огонек, она кладет руки ему на плечи и переворачивает их, садясь сверху. Алакей улыбается, очарованно следит за ней, не в силах больше сказать ни слова. Он готов остаться, забыть свои мечты, чтобы быть с ней, но она упрямо твердит о карьере танцора, напоминая ему, что любовь слишком переоценена, не признавая, упрямо отрицая. Она говорит, что чувство сотрется со временем, она ему надоест, он встретит другую — моложе и ярче — и уйдет. Она иногда вспоминает о Джие, словно та испарилась, а не учится с ним в одном классе, больше не кидает на него мимолетные, наполненные грустью и разочарованием взгляды, не уходит демонстративно, когда он приближается к их компании. Он все отрицает, только обнимает крепче, зарывается в ароматные рыжие локоны и глубоко вдыхает запах крепкого кофе, что так ярко контрастирует с нежными нотками акации в ее духах. Он хочет в ней полностью раствориться, утонув в ее руках, что всегда холодные. Следы ее помады цветут кроваво-красным на его загорелой груди, на крепких плечах, точеных ключицах, руках, где так красиво виднеются вены, на больших ладонях с длинными пальцами и мускулистых ногах. Они напоминают бутоны роз или открытые раны. Он тихо стонет, прерывисто дышит, а она улыбается сладко, мягко, как улыбается только ему. Размазывает изящными пальцами отпечатки своих губ. От нее мутнеет сознание. Возле нее появляется эйфорическая легкость, зависимость. Она — холодные волны. Она — скалистый берег. Образ примерной хозяйки никогда не был про нее. Она всегда была своенравна, упряма, горда. Никогда ни перед кем не плакала. Держала дистанцию, не заводила друзей, смотрела на всех чуть свысока, чтобы не приближались. — Я просила перестать таскать мне цветы. Не нужная трата денег, — фыркает Шантель, все же наполняя вазу. — Этот блеск в глазах стоит больше всех денег в мире, — посмеивается Алекс, подойдя со спины, чтобы обнять ее. Шантель лишь усмехается, стараясь скрыть детский восторг. Она так и не переросла свою безумную любовь к цветам — единственное, что осталось у нее от прошлой жизни, когда они с отцом копались в самодельном садике посреди леса, пока он рассказывал старые анекдоты и все вспоминал, как они с матерью сбегали от ее родителей. Лишь эту любовь и свои рыжие локоны, которые рука так и не поднялась перекрасить. Натуральный, яркий цвет, что так редок, передавшийся от ненавистной матери, стал ее визитной карточкой. Поначалу ее так и узнавали: «А, эта та молодая певица с рыжими волосами?». Позже восхищались: «У мадам Дюбуа такие красивые, рыжие волосы! Они точно не могут быть натуральными!». Затем насмехались: «За столько лет от нее не осталось ничего стоящего. Эти ее рыжие локоны, и то, потускнели.». Виктор этой любви к цветам никогда не понимал. Все повторял, чтобы она меньше возилась в саду, чтобы не портить руки. — Мы можем нанять хоть трех садовников, ради Бога, Шантель! Ты же выступаешь на сцене, твои фотографии светятся в газетах! Твои руки такие красивые, ты не должна их портить! — От пары часов возни в саду ничего им не будет, — отмахивалась женщина, ласково усмехаясь. — И зачем ты притащила эту клумбу? Тебе своих не хватает? — небрежным жестом указывая на большой букет нарциссов в фарфоровой вазе, он издает какой-то истерический смешок, закрывая лицо рукой. — Недавно мы праздновали годовщину, а ты мне и цветочка не соизволил принести. Говоришь о трех садовниках, а сам скупишься на цветы для обожаемой, по твоим словам, жены, — фраза прозвучала так холодно, так отрезвляюще, что Виктору показалось, как кончики пальцев онемели. — Я ведь подарил тебе то колье, о котором ты все говорила эти пару месяцев! От того молодого, начинающего ювелира, — настаивал мужчина, на ходу скидывая ненавистный галстук и падая в рядом стоящее кресло. Стакан с виски в его руке опасно накренился. Для Виктора стакан всегда был на половину пуст, когда для Шантель — наполовину полон. И это мучало ее. Ему всегда было мало, пока она ревностно боролась за них двоих. — Я бы так не настаивала на цветах, если бы сейчас сад цвел. Но, зная, как я люблю, чтобы дома стояли свежие цветы, ты не подарил мне ни цветочка. — Что за напасть, Шанти? В тебя опять какой-то злой дух вселился? Почему ты придираешься к мелочам? Благодаря мне у тебя есть на это деньги! — Благодаря тебе?! — взъелась Шантель, обернувшись к нему так стремительно, что Виктор застыл в кресле. Ее синие глаза были полны разъяренных волн. — Мне. Все верно, — но уже как-то неуверенно, немного съежившись, продолжал настаивать он. — Мой успех — лишь моя заслуга, — тоном, не терпящим возражений, ответила она. — Ты бы не получила такой огласки, если бы не вышла за меня. Вспомни, почти каждая вторая газета писала о неизвестной девушке из глуши, которая смогла очаровать сына большой шишки, который, к тому же, был очень многообещающим художником. — И как? — Что как? — Как поживает этот многообещающий художник? Его работы все так же смелы и прекрасны, а отец его так же обожает, не жалея на него денег, или времени для творчества стало меньше из-за множества поклонниц и его отец с каждым годом все больше утопает в разочаровании? — Заткнись! — Иди к черту! — Шантель в ярости развернулась на пятках и быстрым шагом направилась к выходу в сад. Ее шелковый халат трепыхался, отражая внутренний шторм. — А все из-за каких-то поганых цветов, Шанти! Ты всегда так делаешь! Раздуваешь драму на ровном месте, черт бы тебя побрал! Со временем воспоминания стирались, словно кто-то неаккуратным движением смазывал краски на холсте жизни. Сейчас она уже и не помнила от чего так сильно разозлилась тогда на бывшего мужа. Из-за невнимательности к ней, нескончаемых пьянок, которые забирали его у нее, или из-за того, что она находила чеки от цветочных магазинов, которые делали доставки цветов, но она никогда этих цветов не получала? Да, это ведь было так очевидно. Она бережно обрезает цветы и ставит их в воду. Алекс переносит вазу на кухонный стол, Шантель завязывает лентой от упаковки цветов его волосы. — И все же… — как-то невзначай бросает она одним осенним вечером, пока он читает книгу, лежа на ее коленях, в гостиной. Он принес ее любимую лазанью из заведения неподалеку и они расположились на подушках прямо на полу за журнальным столиком. — М? — Ты должен танцевать. Подумай над поступлением в большом городе. — Ты столько лет сияла в больших городах и все же решила закончить свое жизненное путешествие здесь. Так какая разница? Может мне эти большие города и не нужны. — Нужны, нужны. Ты рожден сиять. Ты столько всего должен увидеть. — А если мне достаточно видеть тебя каждый день? — то ли ему показалось, то ли ее вздох получился слишком резким в наступившей тишине. — Oh mon Dieu, Алекс! Что за юношеский максимализм? — Дюбуа откидывает голову на сзади стоящий диван и раздраженно вздыхает. — Не проживешь же ты с пожилой женщиной до конца своих… моих… дней?! — Ты и не пожилая. Лет двадцать у нас в запасе же точно есть, — посмеиваясь, он глядит на нее снизу вверх так лукаво, что хочется выть. Ему лишь бы придуриваться, пока она говорит ему о серьезных вещах! — Я же никуда не денусь, а ты мир посмотришь, новых людей встретишь, — уже спокойнее и ласковее продолжает она, нежно гладя его голову, проводя пальцами сквозь длинные золотые пряди. — Да поступлю я, Шанти, — смеется он, хватая одну из ее рук и оставляя поцелуй на внутренней стороне бледной ладони. — Просто куда именно, пока непонятно. Ты же знаешь, отец хочет устроить меня в один из этих университетов для будущих глав компаний. — Твоя будущая профессия так и будет называться «глава компании»? — фыркает она, продолжая фразу какими-то ругательствами на французском. У Алекса от этого под ребрами сводит сладкой судорогой. — Нет, конечно, но смысл то понятен, — смеется он, оставляя еще один поцелуй на ее запястье. — Единственное, что мне оставила мать — это любовь к музыке. Все остальное сделал отец, — посмотрев на стоящее пианино в углу комнаты, неожиданно сказала Шантель. — Отправив тебя учится в Париж? — Поверив в меня, — как-то очень серьезно посмотрев на юношу, улыбнулась она. Глаза ее не улыбались и у Алекса мурашки пробежали по коже от этого взгляда. Взгляда, наполненного тихой благодарностью и серой печалью. — Хочешь сказать, что отцу просто нужно поверить в меня? — Хочу сказать, что тебе необязательна вера обоих родителей, чтобы чего-то достичь. Флори тебя очень поддерживает. — Ага, — пренебрежительно кидает он, вставая с ее колен и откидывая книгу на диван. — А еще никогда не перечит отцу. Для нее номер один — он. — Оно и понятно, — пожимая плечами, Шантель берет выброшенную книгу и стирает с нее невидимые пылинки. — Видишь? Даже ты согласна с этой позицией! — То, что ты не видишь их споров, не значит, что их нет. — Я люблю их и знаю, что им тяжело пришлось, чтобы сохранить бизнес прадеда, но я не хочу этим заниматься. Я знаю, что мама сделает для меня все, но только если это не идет вразрез со словами отца, — он не оборачивается, обхватывает колени руками и весь сжимается, словно груз родительских надежд догнал его даже в этом доме. Доме, где он чувствовал себя другим человеком. А может, просто собой? Не идеальным, не первым, не лучшим. Просто собой: чуть рассеянным, эмоциональным, временами слишком громким и любимым. Всегда полностью, таким, какой есть — любимым. — И все же… — Шантель крепко обнимает его со спины, укладывая голову ему на плечо. Мягкий шепот ласково проходится по коже, чтобы проникнуть в сердце и остаться там навсегда распустившимся цветком акации. — Я уверена, что у тебя все получится. И тогда я так буду гордиться тобой, как никто никогда не сможет. — Даже мама? — беззлобно усмехнулся он, поворачивая к ней голову. — Даже Флори, — женщина оставляет дорожку поцелуев, начиная с его щеки и заканчивая у основания шеи. — А теперь иди домой, а то она распереживалась, наверное. — Она, обычно, не переживает. Знает же, что я усердно учусь. У меня много дополнительных заданий и тренировок. — Не хочешь в следующую постановку? Хотя бы поющим деревом? — опершись на его плечи, Дюбуа поднялась. — Понимаю, что только на это и гожусь, но нет, спасибо, — Алекс посмеивается, поднимается следом и неожиданно крепко обнимает ее, зарывшись носом в изгиб шеи, забавно наклонившись, чтобы до нее достать. — Глупый. Шутишь вот, но просто не осознаешь, какой ты красивый на сцене. Как ты порхал… — мечтательно тянет она, глубоко вдыхая запах его кожи, что медленно оседал у нее в памяти. Нужно запомнить его. Обязательно запомнить. Так, чтобы никакое течение времени не смыло этот запах. Эти объятия. Отчаянно пульсировало в голове и Шантель прижалась к нему ближе, пряча невовремя и невпопад выступившие слезы. Все, кто ей дорог, уходили от нее. Бросали в темном одиночестве, желая разобраться со своими страданиями. Даже не представляя, какие глубокие раны оставляли на ее доверчиво открытом сердце. Сколько лет ей пришлось потратить, чтобы вырастить на нем стальную броню, сколько слез пролить, чтобы боль, наконец, отступила. И вот, когда она думала, что страданиям пришел конец, что одиночество теперь верный спутник, а не ночной кошмар, появился этот несносный мальчишка, которому почему-то так отчаянно захотелось именно ее любви. Любви, на которую она думала, уже не способна. Чистой, нежной и светлой. Приносящей утешение, а не скорбь. Сколько тепла он принес в ее безгранично холодную жизнь. Отогрел, совсем как отогревает ее холодные руки, прижимая к своей горячей груди. Нужно держать ее крепко. Так крепко, чтобы она больше не боялась падений. Чтобы могла опереться на меня. Чтобы могла спрятаться в этих объятьях от всего. Думал Алекс, гладя ее по спине. Сейчас он знал многое о ней и сердце болело от пережитой ей боли. Бросить мысли о сцене, заняться бизнесом отца, чтобы так же, как и он, остаться в этом городе. Рядом с ней. Повзрослеть, купить дом, узаконить их отношения. Все эти мысли так часто посещали его голову, что не оставляли места обычной подростковой радости. Он перестал видеться с друзьями, отказался от вечеринок, прогуливал тренировки, чтобы чаще быть с ней. Какая-то странная, еле ощутимая тревога все время маячила на фоне. Какая-то горькая неизбежность. Он так боялся, что все это закончится и он больше никогда ее не увидит, что сердце сводило судорогой и ему становилось тяжело дышать. Возле нее он чувствовал себя так уверенно и легко. Почему они вообще сошлись? Такая разница в возрасте, в мировоззрение, в интересах. Такая пропасть… Поначалу Алекс думал, что ей просто его хотелось и это даже устраивало. Но почему он влюбился настолько, что бросил свою первую любовь ради нее? Ее уверенность, принятие, забота. Почему в тот вечер он не пошел к Джие? Знал ведь, что они с Лией всегда помогут, но свернул туда, где был лишь раз. Где свет преломлялся, оседая в ее синих глазах золотыми крапинками, где строгая черная юбка сменилась на легкое цветочное платье, где старые доски поскрипывали под ногами, а на фоне играли очаровательные французские песни. ~~~ — Мисс Дюбуа! — рука Ковальски мягко ложится на ее острое плечо, останавливая. — Как вы так быстро ходите на каблуках? — отдышавшись, улыбается мужчина. — Еле догнал. — А зачем вообще догоняли? — вопросительно подняв бровь, Шантель легким движением скидывает его руку. Не думая, оглядывается по сторонам, будто боясь, что их неправильно поймут. Или Алекс увидит. Она не хотела ранить его чувства снова. Трезво осознавая, что ревность — чувство не поддающееся контролю, даже если переживать совсем не о чем. Сколько раз она испытывала его сама. Да, не беспочвенно. Но она привыкла прятать свои чувства, огораживаться даже от самых близких за неприступными стенами своей гордости. Алакей же был ранимым. После последнего подобного разговора ей не хотелось больше давать ему повода чувствовать себя плохо, даже если разумом понимая, что с чувствами все не всегда работает так четко. — Вот, — мужчина показывает электронные билеты, достав телефон из кармана пиджака. — Вечер классической музыки? — не опуская бровь, усмехается она. — Да. Побудете моей спутницей на этом вечере? Думаю, нам было бы неплохо отдохнуть. Столько всего навалилось в начале года. Вас еще какое-то время изводил Закари. Он, обычно, себя так не ведет. Примерный ученик, но если с кем-то сцепится… Сердце Шантель пропускает удар при упоминании Алекса. Она наклоняет голову чуть вбок, словно пытаясь разглядеть в каком месте пряталась такая решимость этого скромного мужчины. Она и не думала, что кому-то есть дело до их давно прошедших с Алакеем небольших стычек. — Спасибо за приглашение, конечно, но вынуждена отказаться, — отрезает Шантель, разворачиваясь. — Вы ничего не подумайте! — тут же останавливает ее тот. — Просто отдохнуть душой, я помню, что вы любите хорошую музыку. — Я очень занята в последние дни, мистер Ковальски. Лучше найдите себе более подходящую спутницу на этот вечер, — выучено улыбаясь, отказывается женщина, ясно давая понять, что она не только про вечер. Учитель физики лишь опускает руку с телефоном, позволяя себе еле слышный вздох. — Понял. Извините мою навязчивость, — Шантель смотрит на него и понимает, что узнает эту маску. Ту, которая не дает тебе показывать свое разочарование. Ту, которая позволяет держать людей подальше от твоих страхов и шрамов. Ту, которая не дает тебе дышать полной грудью, ведь нужно «держать лицо». Сердце омывает серыми волнами тоски. Рядом с Алексом это ощущение почти стерлось, оставаясь выцветшим пятном в памяти, но вид вежливо улыбающегося мужчины напротив освежил его настолько, что она почувствовала, как задыхается. — Все в порядке, — протолкнув слова, Дюбуа кивает и, наконец, уходит. В груди неприятно ноет и неожиданно где-то отдалено на фоне мелькает сочувствие. Хотелось взять Ковальски за плечи и легонько встряхнуть. Эй, я не первая и не последняя женщина в твоей жизни, дружок! Однажды ты найдешь ту самую совсем, как… «Я» так и просится, но Шантель себя одергивает, понимая, что даже если Алакей и будет последним в ее истории, то точно не потому, что останется с ней навсегда. ~~~ Вечер струится по коже холодными каплями. Пока люди находят укрытие в приветливо мигающих огоньками заведениях, Шантель стоит на сером песчаном берегу, сложив руки на груди. Прошлое и настоящее смешались между собой, накидывая черную вуаль на будущее. После развода и ухода из большой индустрии, она и не знала, ждет ли это будущее вообще. Она никогда не относила себя к людям, склонным сдаваться или хандрить. Упорная работа и отчаянное желание жить подстегивали идти вперед. Постоянная конкуренция и домашние войны лишь закаляли покрытое сталью сердце, заставляя сжимать зубы и выкладываться на полную. Она никогда и не думала, что брак должен быть другим. Она обожала их словесные перепалки в молодости, ту страсть, которая пожирала их, тот огонь, что видела в глазах. Ей казалось, что благодаря Виктору она становилась лучше, ярче, сильнее. Она и не думала, что однажды он же ее и сломает. Хотя, оглядываясь сейчас назад, Шантель понимала, что ломал он постепенно. Каждым острым словом, каждым злобным взглядом, каждой беспочвенной ревностью. В молодости это казалось любовью. Сейчас же она поняла, что это было насилие. Он никогда ее не бил, даже не замахивался. Он бил посуду, изменял, обесценивал ее успех, чтобы хоть как-то смириться со своей безуспешностью, напивался до беспамятства и, как бы удивительно и странно это не было, но иногда приползал к ней в этом состоянии. Стоял перед ней на коленях, крепко и отчаянно обнимая мягкие бедра, и плакал. Шантель все это время жила в борьбе, потому что не знала, что может жить спокойно. Не знала, пока после потери всего не поняла, что измотана, выжата до капли. И тогда она приняла самое тяжелое решение в своей жизни — убежать. Никому ничего не объясняя, бросив все позади, она собрала свои вещи, продала дом и уехала, пока Виктор не вспомнил о ней и ее былом успехе, от которого должны были остаться хоть какие-то средства. И в этом маленьком, наполненном смехом и красотой городке она вдруг осознала, что больше не хочет выживать. Она хочет жить. Хотя сама мысль остаться в этом покое до конца дней и наводила на нее время от времени ужас. Ужас, что это не может быть про нее, что этот покой никогда по-настоящему не сможет быть ее, что однажды она сама все саботирует. И тогда на свете словно не останется для нее места. То же самое она чувствовала возле Алекса. Иногда она приходила в ужас. Сначала из-за разницы в возрасте, потом от того, насколько он нежен и заботлив, а теперь от мысли, что он покинет ее. Все, кого она любила, покинули ее. Может это злая шутка судьбы? Но в судьбу Шантель не верила, а в Бога тем более. В Бога, который не смог спасти ее отца, которого преследовали демоны прошлого, хотя время от времени она слышала, как он молился, пребывая в том страшном состоянии в темноте своей спальни. Сейчас Шантель понимала, что это была депрессия. И даже если она упрямо отрицала такие вещи, веря, что их можно победить той стойкостью духа, с которым все прошла она сама, образ сломленного отца все всплывал перед глазами, улыбаясь ей грустными глазами. Папа́! Папа́! Она вздрогнула, когда на ее плечи накинули большую куртку, пропитанную чужим теплом. Голову укрыл капюшон, упав до самых глаз. Она неловко отодвинула его дрожащей рукой, посмотрев вверх. — Говорил же, не забудь зонт. Дождь обещали, — с ласковым укором сказал Алакей, обняв ее за плечи. Ее щека уткнулась в его широкую грудь и Шантель глубоко вздохнула, расслабляясь. — Увидеть могут, — сил хватило лишь на шепот. — Довольно темно. Не различить, если не приглядываться, — ободряюще улыбнувшись, проговорил юноша, положив голову на ее макушку. — Я не хочу ранить твою маму, — вдруг вырвалось у нее. Такая болезненная искренность просыпалась в ней только возле него. Шантель всю жизнь приходилось что-то скрывать. Недоговаривать. Не показывать. Ведь дай слабину и растащат по кускам. Дай хоть маленькой трещинке пробиться сквозь маску голливудской улыбки и кто-нибудь обязательно это выделит. Пойдут слухи, желтая пресса начнет обсасывать неудачи в карьере или браке. — Я тоже. Но разве может ранить настоящая любовь? Шантель на мгновение забыла, как дышать. Любовь? Что за наивные определения. Разве это любовь? Да, она боится его потерять. Да, сердце неистово болит, когда она видит его слезы. Да, она нетерпеливо дожидается его стука в дверь. Да, в его руках все становится правильным. Да, она не может заставить себя не думать о нем. Да, он вызывает в ней трепет и радость одним лишь видом. Да, она хочет защитить его от любых бед. Да, она обожает его смех. Да, она любит его запах. Да, она тает от его голоса. Да, возле него все словно становится ярче. Да, она готова пожертвовать собой, лишь бы он был счастлив. Но не слишком ли романтично для такой взрослой женщины, разрушенной до основания? — Дурак, — она прячет лицо на его груди, чтобы он не увидел скупых слез, которые потекли против ее железной воли. Хотя, кого она обманывает… То ли из-за неспешного и мягкого течения этого места, то ли из-за усталости от самой жизни, то ли из-за теплоты Алекса, но она давно уже не железная. Вся Шантель больше не железная, а сталь на сердце медленно опадает трухой. — Я так люблю, когда ты ругаешься. Особенно на французском. А когда говоришь какие-то ласковые словечки, напрягаюсь чутка, — посмеивается Алекс, обнимая ее крепче. — Ты извращенец? Или это какая-то детская травма? Свежая совсем, наверное, — Шантель усмехается, подняв на него лукавые глаза. Алекс смеется, наклоняясь, чтобы поцеловать ее. — Заболеешь. Пойдем домой. Или куда-нибудь, — Шантель тянется, чтобы снять его куртку, но Алекс берет ее за руку. — Поэтому ты в моей куртке. Совсем легко одеваешься. А у меня свитер теплый. — Я на машине. — Я что-то не вижу, чтобы ты любовалась дождем, сидя в машине. Шантель невольно закатывает глаза. Рядом с Алексом по-другому, конечно же. В отличии от бывшего мужа, ее ровесника, что вел себя до безумия инфантильно, требовал, манипулировал, уходил, устраивал истерики. В этом юноше столько благородства и заботы, мягкой силы и тихой уверенности. Наверное, стоило бы благодарить его родителей за воспитание. Шантель видела его чудесную мать, наполненную той же нежностью и светом. Но и он сам, что выбирает этот путь. Быть таким. Поступать правильно. Слушать сердце. — Почему ты постоянно беспокоишься о моей маме? Намеки на «Хлою» же не были удочкой? Шантель, моя мама без ума от тебя, но не в том плане. Она обожает отца. — Мелкий засранец. Шантель смеется так заливисто и свободно, что сердце Алекса на миг замирает. Легкий трепет пробегает по коже мурашками. Ради этого смеха он будет шутить вдвое больше, стараться сильнее ради одной ее улыбки. Они идут к машине, а ветер крепчает.