баю-бюшки

Намджун никогда не видел, как Юнги спит. Они живут бок о бок уже одиннадцать лет, из них десять — вместе, но ещё ни разу, никогда Намджун не видел Юнги спящим. Когда бы он ни проснулся — поздно ночью, ранним утром, или почти сразу, как уснул — он всегда, в с е г д а застаёт Юнги бодрствующим — либо сонно смотрящим в тускло светящийся дисплей телефона, либо рассматривающим его самого. Сначала Намджун не замечал этого, потом — очень долго — просто не придавал этому значения, хотя бы потому, что Юнги до того странный: всегда сонный и встрёпанный, как только что проснувшийся воробей, молчаливый и не особо разговорчивый, так чему тут удивляться? Но на девятом году отношений — идеальных на странный вкус не менее странного Намджуна — это стало напрягать. Сначала едва заметно, где-то в глубине души, так, что и не разберёшь, от чего испытываешь дискомфорт, настолько тонко, что от этого чувства было очень легко отмахиваться. Но, неделю за неделей, это ощущение крепло, крепло, пока не обрело совершенно отчётливую и пугающую форму. С Юнги стало физически тяжело спать рядом. Так, словно он раньше спал тише мыши, а теперь в нём будто бы лавины горные сходят каждую ночь: попробуй, выспись в таком грохоте. Конечно, он с Юнги разговаривал, выспрашивал заботливо, мол, может снотворного раздобыть, а то и вовсе обратиться к врачу. Но тот только улыбался. Убеждал, что всё в порядке, стал п р и т в о р я т ь с я спящим. Но Намджун-то не дурак, в нём сердце чуткое, ласковое, Юнги от и до принадлежащее. Не обманешь такое сердце, как ни старайся. Этой ночью Намджун просыпается резко и нервно, словно не ощущение ещё, но п р е д в к у ш е н и е огромной опасности заставило открыть глаза. Всегда, всегда — и в холод и в самую адскую жару — Юнги спал, прижавшись к его боку, как детёныш к матери, и Намджун давно к этому привык. Но сейчас, проснувшись, он понимает, что Юнги не лежит рядом, а сидит, подогнув колени, у самой стены, и г у д и т изнутри, как готовая взорваться атомная электростанция. В глухой комнатной, домашней темноте Намджун промаргивается, и решает, что видит сон, наконец-то видит сон, впервые за несколько лет, сон, от которых он давно отвык. Маленький Мин Юнги, лохматый и восхитительно голый, подносит к лицу ладони, и в его хрупких пальцах-плавниках неприятно мерцающим синим светом светится нечто… И Юнги откусывает это нечто жадно, торопливо, проглатывает почти не жуя, как дикий зверь, наконец дорвавшийся до жертвы. Намджун и сказать ничего не успевает, потому что Юнги — сердце у него тоже чуткое, хоть и маленькое — поднимает на него перепуганный взгляд, и Намджун замечает последние отблески синего света в его глазах. — Чёрт побери… Джун! Какого беса ты проснулся?! Юнги шипит, сердится, вжимается худой спиной в стену, торопливо облизывает пальцы, и в комнате снова наступает Кромешная Тьма. — Юн…ги?.. Это что, мой сон? Намджун бы с лёгкостью узнал, когда Юнги врёт, хотя бы потому, что тот никогда не врал ему, и вот сейчас он молчит так, словно панически выдумывает хоть мало-мальски сносную ложь… и не решается на неё. — Юнги? — Нет. Ты не спишь. Намджун напружинивается весь, в каждой мышце, рывком садится лицом к своему л ю б о в н и к у, но не осмеливается протянуть руку. В комнате тянет холодом, словно кондиционер выдаёт максимум градусов десять, или словно кто-то приоткрыл окно, за которым мороз, какого не бывает в Сеуле. Голос у Юнги хриплый, каркающий, ч у ж о й. Намджун всегда был храбрым до нелепости, но сейчас всё его нутро заполняет не просто страх, но у ж а с. Тот ужас, какой мог бы испытать правоверный средневековый католик, найдя в собственной спальне Дьявола. Тот сорт ужаса, что парализует тело и мешает дышать. Ужас этот Юнги явно не нравится, причиняет дискомфорт, и он фырчит, а потом вздыхает так грустно и так обречённо, что у Намджуна сердце сжимается от сострадания: Юнги явно очень тяжело сейчас. — Не бойся меня, — тихо-тихо просит темнота хриплым голосом Юнги, и Намджун бесполезно кивает. Хоть и не может выполнить просьбу. — Не бойся, Джуни, я клянусь, я никогда не причиню вреда т е б е. Звучит это совсем не успокаивающе. — Кто ты? — тише тихого спрашивает Намджун, вдруг понимая, что вопрос этот не имеет и не может иметь хоть сколько-то понятного, логичного, успокоительного ответа, после которого можно будет просто лечь и снова уснуть. После которого можно будет жить, как прежде. — Ты боишься меня. — Боюсь. Кажется, эта правда разбивает Юнги сердце. — Если я включу свет… — Нет, пожалуйста, родной, не сейчас. Я не готов тебе в глаза смотреть! — Я не включу. Но е с л и я это сделаю… что я увижу? — Меня, — очень быстро отвечает Юнги, и голос его становится привычным, ж и в ы м. — Меня, Джуни, клянусь. Такого, как всегда. Не врёт. Не врёт, но это не успокаивает тоже. — Кто ты? Судя по звукам, Юнги снова облизывает пальцы, дочиста вылизывает остатки синего света, словно стирает все улики. Но заговаривает, тщательно подбирая слова: — Тебе… будет непросто это понять. Принять — ещё сложнее. Это и правда трудно… для человека. — Ты — не человек? Юнги молчит в Кромешной Тьме очень долго. — Но это ничего не меняет, — наконец, говорит он, и Намджун кожей ч у в с т в у е т, как он хочет приблизиться, прикоснуться, обнять, с п р я т а т ь с я на его груди. — Я люблю тебя бесконечно. Сто тысяч жизней назад и сто тысяч жизней вперёд — я люблю тебя. — Что ты… съел? Ты же съел это… синее светящееся нечто? — Съел. Намджун вдруг, поперёк страха, чувствует злость. Лёгкую, почти шутливую, но всё же злость. Она разгоняет кровь по замершим венам, помогает сделать глубокий вдох, говорить твёрже: — Хоть раз я тебя оттолкнул? Хоть раз отверг тебя? Разве ты не говоришь, что я — единственный, кто всегда и во всём тебя понимает? Так просто скажи мне, кто ты? Я уже видел, хоть и не должен был… — Не должен был. — Юнги кажется жмурится, потому что Намджун ещё никогда не повышал на него голос, не бывал с ним так строг. Он жмурится, наверняка вжимает голову в плечи — хрупкие, узкие п л е ч и к и — но говорит, раз велено: — Джун, я… Д р у г о й. — Как тебя зовут хотя бы? — У меня нет своего имени, Джун, таких как я, Джун никто не зовёт. Поэтому «Юнги» — моё единственное, а значит, настоящее имя. Ты меня так назвал, это моё имя. — Я? — Оно вертелось у тебя в голове, когда мы встретились, и я просто сказал то, что ты хотел услышать. — Ты можешь копаться у меня в голове? — Я больше никогда этого не делал. Я, Джуни, Пожиратель Снов. Я просто ем Сны. Намджун умолкает. Всё это слишком, слишком похоже на дурную сказку, но большое чуткое сердце в нём говорит ему, что всё — взаправду, и Юнги – которого на самом деле так зовут — эти самые Сны ест. Пожирает. Как-то всё становится на свои места. — Мои? — Прости, — едва слышно выдыхает Пожиратель Снов, скребёт пальцами по простыне, договаривает жалобно: — Я хочу к тебе на руки. Что бы ни происходило в жизни, даже т а к о е, но Намджун не мог бы Юнги отказать, когда тот нуждается в нём так остро, поэтому он раскрывает руки, откуда-то з н а я, что Кромешная Тьма этому существу не помеха. Юнги горячий и напряжённый, Намджун ощущает заполошный тяжёлый его пульс во всём крохотном тощем теле, когда обнимает, прижимает к себе, кожа к коже, когда гладит по спутанным выбеленным волосам. — Я очень долго терпел. Я не ел, не ел, хотя ты всегда был так близко, и твои сны пахнут так сладко… Я несколько лет держался, Джун. Я только один раз откусил, совсем немножко, Сна Хосока, но больше себе не позволял. — Что со мной будет? — Ничего, я же сказал — я бы ни за что не причинил тебе вред. Я понемногу ем, и ты просто спишь без сновидений, я не доедаю до конца. — А если весь Сон заберёшь? — Человек бы умер. Намджун мелко вздрагивает, до мурашек. Но всё равно обнимает. Ведь Юнги — это Юнги. В голове роятся вопросы, сонм вопросов, и у Намджуна кружится голова от их мелькания, но он выбирает один, безумный, фантастичный: — Сколько тебе лет? — Много. Очень много, родной. — Сколько? — Трижды по три сотни, и ещё три десятка — если мерить людскими. Это почти тысяча. Намджун делает глубокий вдох, чтобы как-то в себе это уложить: десять лет он обнимал человека, а теперь, в этом же теле - древнее, непонятное, невозможное, пугающее существо. Существо, которое он беззаветно, огромно, бесконечно любит. — Я… Джуни, я знаю тебя девять жизней. Каждый раз, каждый раз, когда ты умирал, я искал тебя снова и снова, и всякий раз мне удавалось скрыть от тебя себя настоящего. В это Намджун почему-то верит легко и без толики сомнений. Это он всегда ч у в с т в о в а л. — И всякий раз я любил тебя? — Конечно. Все твои девять жизней ты меня любил. Очень хочется сейчас на Юнги посмотреть, рассмотреть его с новым знанием. — Как ты выглядишь на самом деле? — Вот так и выгляжу, пока я здесь. Пока я с тобой, пока я н а д о Сном, я такой и есть… почти. — Почти? Я хочу увидеть. — Тебе не понравится. Я… могу напугать. — Сильнее, чем уже? — Намджун гладит напряжённую горячую спину, хоть холод вокруг то усиливается, то слабеет, а Юнги горячий, словно внутри у него не кровь, а угли. — Покажи. Намджун осторожно сажает с у щ е с т в о на одеяло, встаёт, зажигает ночник, и Кромешная Тьма корчится, шипит, отступая от его мягкого жёлтого света. Только вот обернуться сразу не получается: Намджун слишком привык верить своим глазам. Шуршит одеяло, тихо скрипит кровать: Юнги встаёт, босыми пятками касается холодного пола, и терпеливо ждёт. — Можешь не смотреть. Просто дай мне время, я оденусь обратно в человечий… Намджун оборачивается резко, и не даёт себе смотреть мимо. В первые мгновения он не находит никаких отличий с тем, что привык видеть каждый день… но присматривается и замечает. Сейчас Юнги куда белее обычного, белее снега, белее бумаги. Под тонкой, полупрозрачной кожей виднеются вены, тонкие синие вены, словно тоже прозрачные, по которым лениво перетекает отблесками синий свет намджунового сна. На тощем правом боку красуется едва розоватый грубый шрам, как от укуса кого-то огромного, и Юнги накрывает его ладонью, словно стыдится этого уродства. А Намджун вдруг понимает, что не видел, никогда не видел, даже вообразить не мог ничего более пугающего… и ничего более прекрасного, чем этот невероятный, невозможный в этом скучном мире Пожиратель Снов. — Юнги, — задыхаясь, зовёт он, и подходит близко-близко. — Юнги, посмотри на меня? Ты такой красивый… невероятно красивый, рыбка. «Рыбка». Давно ставшее привычным, домашнее, ласковое прозвище сейчас звучит особенно странно, но у Юнги пальцы-плавники, и ничего с этим не поделать. Юнги — крошечный, худенький, полупрозрачный, словно весь отлит из мутного стекла, ёжится на холоде, и жмурится сильно-сильно. В комнате опять становится холодней, но от его бледного тела исходит тепло, сухое жаркое тепло, и Намджун тянет руку, чтобы погладить по горячей щеке. Щ ё ч к е. — Я любил тебя восемь жизней до, и люблю в этой. Это не изменится, кем бы ты ни был, слышишь? Посмотри на меня. Юнги медленно открывает глаза, его короткие каштановые ресницы подрагивают, и Намджун задыхается не просто восхищением, но новым, всепоглощающим, заворожённым восторгом: глаза у этого с у щ е с т в а, глаза без белков, похожи на самые прекрасные далёкие галактики: чёрные, с фиолетовыми, малиновыми, жёлтыми отблесками. — Страшно? — Очень красиво. Никогда, слышишь — н и к о г д а не вздумай это показывать никому из людей. Я хочу быть единственным, кто это видел… Юнги криво улыбается, потому что и под страхом самой страшной Смерти не показал бы. Но он смотрит, смотрит прямо Намджуну в глаза, и тот чувствует тревожный, напуганный взгляд… и вдруг о щ у щ а е т наконец, что перед ним непостижимое, почти тысячелетнее, невероятное… — Откуда этот шрам? — Можно мне одеться? Намджун не спрашивает, будет ли ему позволено увидеть это ещё раз, просто кивает. — Закрой глаза. Юнги делается привычным очень быстро, меньше мгновения, и льнёт, прижимается так, словно это он — жалкий смертный, распятый свалившимся на него Чудом, какого не может быть в скучном людском мире. «Я люблю тебя», — мажут горячие розовые губы по шее, у самого уха, и Намджун так же беззвучно выдыхает «я тебя тоже». — Я, — говорит Юнги, горячея, и вдруг холод отступает, выметается прочь из комнаты, наполненной мягким жёлтым светом ночника, — всегда возвращался домой. Когда ты умирал, когда я не мог тебя найти — я всегда возвращался домой. В Пространство Сна, которое меня и породило когда-то очень давно. Но однажды, Джун, в моём доме вырос Куст. Ракитовый Куст, и иглы его для меня — Смерть. Из-под Куста вышел Волк, древний Серый Волк, рождённый только для того, чтобы меня сожрать. Я знал, что он явится, и был готов умереть, потому что так было задумано с самого начала. Но я встретил тебя, я полюбил тебя, и в сердце моём завёлся Страх. Намджун слушает, не перебивает, воображая себе в красках серую дымную пустошь, полную искрящихся синих огней, воображает огромный ядовитый Куст терновника, воображает Волка, огромного, как небо — огромная алая пасть, жёлтые острые клыки. Намджун слушает, не перебивает, только берёт на руки, садится на кровать, даёт носом в плечо уткнуться, с п р я т а т ь с я. — Я от него сбежал, я смог улизнуть, я спрятался здесь, среди людей… И снова тебя нашёл. Одиннадцать человечьих лет назад. Мне было не страшно больше, я знал, что могу не вернуться домой никогда, но ты стал моим Домом, Джун, и всё остальное стало не важно. Но однажды, когда мы только стали жить под одной крышей — я был счастлив, как ребёнок, я забылся, и я допустил роковую ошибку. — Какую? — Я лёг у края. Лёг спать на краю кровати. В голове Намджуна всплывает давно забытая колыбельная, глупая колыбельная, которую Юнги пересказывает слово в слово, но переиначивает весь смысл, и от этого она становится жуткой. — Нельзя, никогда нельзя спать у края, Джун, если за тобой охотится Серый Волк. Я провалился в Пространство Сна, даже испугаться не успел. Но Волк был готов, он схватил меня и потащил под Куст, чтобы там сожрать. Намджун вдруг вспоминает, как, в самом начале, Юнги тяжело заболел, лежал с жаром несколько дней, потом долго жаловался на боль в боку, причины которой ни один врач так и не нашёл. Всё происходило у него под носом. «Баю-баюшки-баю, не ложись на краю — придёт Серенький Волчкок и укусит за бочок. Он утащит во лесок, под ракитовый кусток». — Значит, это не просто колыбельная? Но ты… живой. — Ни одна колыбельная не «просто». Все колыбельные — правда, я их нёс людям, хотел предупредить… но никто не верил. — Я верю. Это признание для маленького древнего Юнги значит очень много, Намджун это чувствует так, словно сам испытывает огромное облегчение и благодарность. — Я смог отбиться, — продолжает Пожиратель Снов. — Я смог сбежать от Волка, но бок он мне всё равно прокусил. — Было больно? — И есть больно. Всегда болит. — Поэтому ты никогда не спишь? Ты же никогда не спишь, да? Юнги только кивает, тяжело переводит дух. — Во мне его слюна, Джун, мы с ним связаны. Если я усну — попаду домой, и тогда мой Волк меня сожрёт, навсегда. Поэтому я не сплю. Поэтому мне приходится воровать крошки твоих снов, чтобы не погибнуть, чтобы не погибнуть, пока ты живёшь. Я не хочу умирать раньше тебя. — Я не позволю тебе умереть, — твёрдо говорит храбрый Намджун. А потом спрашивает о слишком для себя важном, и выходит уже не так храбро: — Это… моя последняя жизнь, да? Юнги даже выпрямляет спину, заглядывает в глаза, обычными карими глазами. — Нет, конечно. У тебя жизней впереди — не счесть. Намджун невольно выдыхает с облегчением. Никогда не верил ни в какое посмертие, но сейчас Юнги верит безоговорочно. — Сколько… ты можешь прожить? — Пока не умру. Пока Волк меня не сожрёт. — Хорошо. Он смертен? Впрочем, мне наплевать. Мы найдём способ, Юнги. Мы придумаем, как, и мы пойдём в твой дом вместе, и я его уничтожу. Я уничтожу этого проклятого Серого Волка, чтобы ты мог быть со мной все мои жизни. Или чтобы он сожрал нас обоих. Юнги смотрит, смотрит, смотрит, и в карих его глазах, человеческих глазах Намджун видит отсветы далёких галактик. А потом Юнги, маленький тысячелетний Юнги, годами не спавший, улыбается. Улыбается так, как не улыбался раньше. Так, словно теперь, наконец-то, больше не сомневается. И, кажется, больше ничего не боится. И вместо сотни вопросов, вместо обещаний и утешений, Намджун его целует. С в о е г о Юнги — кем бы он там ни был. И поцелуй кажется ему д р у г и м, новым, удивительным, п р о н з и т е л ь н ы м до мурашек. — Потерпи немного, — тихо, ласково просит большой всесильный Намджун, Намджун, который в с е г д а выполняет свои обещания, просит в тёплые розовые губы. — Потерпи, и я уничтожу Серого Волка. Я выжгу этот проклятый Куст, и ты снова сможешь спать. А пока ешь мои Сны, я привык спать без них. Ешь их сколько нужно, договорились? И Пожиратель Снов кивает, и правда больше ни в чём не сомневаясь. Не сомневаясь в своём Человеке, потому что Человек, имеющий в своём огромном Сердце настоящую Любовь — безгранично всесилен, непобедим и бессмертен. OWARI