баю-бюшки

Чимин иногда плохо спит. И, вроде бы, это ни с чем не связано, ни от чего не зависит: ни от уровня стресса, ни от смены часовых поясов в гастрольных путешествиях, ни от настроения или количества выпитого накануне. Просто так происходит: в какой-то момент он перестаёт спать, и всё. Бессонница длится от недели до месяца, из-за неё Чимин чувствует себя разбитым и вялым, а через пару ночей без сна ещё и начинает на себя злиться — за непродуктивность и несобранность. Гуглит причины и возможные пути решения проблемы, но почему-то никак не идёт к врачу. Всё какие-то оправдания находятся: то времени нет, то сил, то гастроли, то выходные впереди маячат, получится в своё удовольствие выпить, расслабиться, и это точно-точно поможет заснуть… На деле причина необращения к специалистам всего одна, и даже сам Чимин, задай ему вопрос в лоб, не нашёлся бы с ответом, почему это происходит с ним. Просто Ким Тэхён не разрешает. Да-да, как бы странно это ни звучало — Ким Тэхён каждый раз, словно сердцем чутким улавливая чужую бессонницу до самого пострадавшего, ложится под бок, греет собой одеяло и очень-очень просит не обращаться к врачам, не принимать таблеток. Никак свои просьбы не аргументирует, только обещает, что сам поможет. И помогает. Лежит рядом, тёплыми мягкими пальцами, холёными и нежными, лоб гладит, тёплыми губами тычется в висок, целует прикрытые глаза — словно упрашивает спать. Но Чимин не спит всё равно, хоть и очень старается притворяться, и тогда Тэхён поёт ему колыбельную. Колыбельную. Взрослый двадцатипятилетний мужик, взрослому двадцатипятилетнему мужику. Спи, — поёт, — моя радость, усни. Голос у Тэхёна низкий, грудной и вязкий, словно засахаренный мёд, густой гречишный мёд. Голос этот, как песня флейты укротителя змей, дурманит разум, заставляет веки тяжелеть, а дыхание углубляться. Голос Тэхёна в самое ухо выдыхает нежное «спи моя радость, усни, в доме погасли огни», — и всегда, в с е г д а именно в этот момент в комнате гаснет свет. Сначала Чимин на это совпадение не обращал внимания — сама возможность уснуть, и крепко спать рядом с любимым парнем — разве что всегда без сновидений — была слишком заманчивой и желанной, чтобы отвлекаться на всякие мелочи. Например, на то, что всякий раз, стоит Тэхёну начать обниматься и мурлыкать своим невероятным космическим голосом — вокруг становится т а к тихо, словно не только «рыбки уснули в пруду» и «птички уснули в саду», как поётся в детской трогательной колыбельной, кажется, что во всём городе, как минимум, отключили абсолютно весь звук. Весь звук, кроме грудного бархатного голоса Тэхёна. Например, на то, что всякий раз за широким окном высокого этажа высокого здания, выходящим на юго-запад, кокетливо показывается сахарный, словно нарисованный полумесяц — какой бы ни была погода днём и даже накануне вечером. Чимин иногда об этом секундно задумывается, но Тэхён поёт «месяц в окошко глядит, глазки скорее сомкни», и последующего «спи моя радость, усни» он уже не слышит, послушно засыпая. Однажды в новостях Чимин слышит, что в парковом пруду неподалёку от их дома передохли все рыбы, за одну ночь. Потом он читает в ленте новостей, что в районе их дома перевелись все птицы, хотя лето и самый сезон для них. Однажды, отлично выспавшись под колыбельную, Чимин выходит утром, чтобы купить кофе на всех, и с непередаваемым отвращением замечает у самой парадной дохлую мышь. Потом — ещё одну, и ещё, и ещё. Вокруг их дома планомерно вымирает всё живое. От осознания этого Чимину делается как-то не по себе. Приходится приложить поистине титанические умственные усилия для того, чтобы припомнить слова колыбельной и сопоставить факты. Он даже решает, что обязательно с Тэхёном своими мыслями и догадками поделится, но день получается слишком загруженным, вечер — слишком насыщенным, а к ночи Тэхён начинает петь, ещё не забравшись под одеяло. И Чимин засыпает с глупой блаженной улыбкой на губах, забыв о всех своих тревогах. Пока его бессонница с ним, они с Тэхёном никогда не занимаются любовью, и иногда Чимину кажется, что любимый его мальчик тратит все доступные ему силы на колыбельные, и на остальное просто не остаётся ресурса. Следующая бессонница приходит через несколько полных блаженства и чувственных наслаждений месяцев, в течение которых Чимин ни разу не вспоминает о тревожных своих мыслях, а новостные ресурсы не выдают ничего интересного. И вот опять — Чимин не спит несколько суток к ряду, даже не может толком глаз закрыть, а Тэхён — как и всегда — замечает это не сразу. Чимин мается с воскресенья до среды, пока его спасение не идёт к нему каким-то о с о б е н н ы м снотворным шагом, не ложится под бок, не принимается мурлыкать песенку-колыбельную. «В доме всё стихло давно, в кухне, в подвале темно», — поёт Тэхён, и голос его — мягкий, глубокий, пьянящий — течёт Чимину в уши нежным воском, отрезающим их маленькую спальню от всех звуков окружающего мира. Наутро выясняется сразу несколько очень неприятных вещей: во-первых, во всей квартире в один момент полетела проводка, и света нет, а во-вторых, у Чонгука что-то стряслось с горлом, и он толком не может разговаривать. Из-за последней новости все становятся очень напряжёнными и грустными, тихими. Чимин тоже переживает за малого, но вдруг замечает у Тэхёна в глазах почти неприкрытое довольство, и обещает себе, что точно-точно с ним поговорит. Что-то его колыбельные становятся пугающе пророческими. Но Тэхён обнимает его особенно сильно, и начинает петь сразу, ещё не уложив Чимина в постель. Но тот закрывает руками уши, протестующее мотает головой, даже брови хмурит. Но Тэхён поёт упорно, глядя глаза в глаза, и зрачки у него разлетаются на всю радужку. Чимин читает по его губам «Кто-то вздохнул за стеной, но что нам за дело, родной? Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни»… И вдруг испытывает иррациональный страх, страх за того, кто «вздохнул за стеной». Потому что вдруг понимает, что этой ночью одной потерей голоса кто-то не отделается. Кто-то, кто по мнению Тэхёна, мог помешать ему уснуть. — Не делай этого, — просит Чимин, просит строго и почти резко, сильнее прижимая ладони к ушам. — Я не знаю, что именно ты делаешь и как, но прекрати калечить людей. Тэхён умолкает моментально, поджимает чувственные свои тёмные губы, прищуривает почерневшие глаза. Выглядит ужасно недовольным. «Я хочу, чтобы ты хорошо спал», — Чимин снова читает это по губам, и чувствует, как леденеют его пальцы, потому что Тэхён — кем бы он ни был, — не спорит и не оправдывается, просто стоит на своём. — Не пой, — просит Чимин, — пожалуйста. Я хочу, чтобы мы поговорили. Тэ, зай, нам надо поговорить. Тэхён скрещивает руки на груди, отходит на полшага, и смотрит так, что Чимин кожей ч у е т, что сейчас так проехался по чувствительной горячей гордости своего мальчика, что тот готов сейчас уйти, обидевшись, молчать неделю, мучить холодностью — о, да, Ким Тэхён в этом просто мастер. — Пожалуйста, — очень ласково просит Чимин, и медленно-медленно отнимает руки от ушей, мол, я тебе доверяю. — Поговори со мной. — О чём? Отвечать надо честно — Тэхён чувствует малейшую, крохотную фальшь, и не прощает её никогда. Но как ответить, Чимин не знает… хотя бы потому, что все вопросы, всё сильнее вертящиеся на языке, кажутся один другого фантастичнее и глупее. Но Тэхён ждёт, капризно вздёрнув точёную бровь, и приходится говорить то, что кажется запредельно неправильным и невозможным: — Например, о том… кто ты. — О, ничего себе, какие вопросы. Ты не перегрелся ли на солнышке, мой милый? — Не воюй со мной сейчас, пожалуйста, не воюй. Зай, умоляю… Я ошибаюсь? Это всё… не ты делаешь? Проводка, голос Чонгука, рыбы в парковом пруду, дохлые мыши… Слово в слово как в твоих колыбельных. Тэхён не начинает смеяться, и пальцем у виска не крутит, не возмущается даже, не советует обратиться к психиатру. Только молчит долго-долго, а потом медленно н е с л ы ш н о идёт к окну, задёргивает шторы. Потом сам запирает дверь — просто касается длиннопалой ладонью дверной ручки вскользь, и замок внутри двери щёлкает угрожающе звонко. Чимин почему-то не удивляется, только думает отстранённо, что угадал. Угадал, что понятия не имеет о том, что Тэхён такое. — Я не буду петь, — обещает Тэхён, закончив с дверью, садится на кровать, и матрас под ним не проминается, словно он вовсе ничего не весит. Чимин невольно сглатывает, но храбро садится напротив, прямо на пол, у самых его ног, только в глаза заглянуть не смеет. — Ты не готов к ответам, Пак Чимин — вот в чём твоя проблема. А вопросов уже придумал целую сотню. И как мне быть? — Отвечай. Я как-нибудь справлюсь. — Тогда спрашивай. — Я смогу сам открыть дверь, если захочу? — Нет. Только когда я решу тебя выпустить. Этот ответ Чимину был очевиден. — Я смогу понять, кто ты, если ты ответишь? Тэхён задумывается, а потом улыбается широко и сладко, потягивается огромным смертельно опасным котом: — Нет, зай, но… Ты всё равно узнал бы. Просто я рассчитывал оттянуть этот неприятный момент ещё на полвека хотя бы. Но ты до того беспокойный ребёнок. Чимин прикидывает в уме, и приходит к единственному логичному выводу: — Оттянуть до момента моей смерти? — До него самого. Какой ты торопливый, Чим! И умный такой, какого дьявола. Вы, люди, просто несносны. — Значит, ты не «люди». — Очевидно, — мурчит Тэхён и опять улыбается. — Разве человек может быть н а с т о л ь к о красив? Чимин невольно улыбается, потому что Тэхён такой Тэхён. — Нет, зай. Таких красивых вообще не бывает, только ты. И всё же. — Подожди, — просит н е ч т о, и прикусывает губу, а потом наклоняется и целует Чимина в губы — сладко, медленно, глубоко. Долго целует, тёплыми сильными пальцами гладит по затылку, по загривку. А потом садится снова и смотрит грустно: — Подожди, не торопи. Хочу ещё хоть немного почувствовать твоей любви. — Ты дурак? Ты дурак. Я люблю тебя больше, чем вся вселенная, чем все вселенные. Тэхён усмехается совсем невесело. — Это я знаю, но… Но вряд ли ты сможешь и дальше… Чимин фыркает, останавливает взмахом руки, хмурится в попытке строгости. — Не говори ерунды. Разве я не успел за эти годы доказать, что мои чувства — не шуточки? — Всё время забываю, что для вас десяток лет — огромный срок. Звучит и странно, и пугающе, и глупо. Но Тэхён не врёт, совсем не врёт, и Чимин выдыхает резко, как перед глотком ледяной водки. — Что ты такое? — Правильная формулировка, Чим. Браво. Ты всё же слишком сообразительный для живого. Чимин хмурится, но поднимает руку, гладит округлую золотистую коленку того, кого уже много лет считал своим м а л ь ч и к о м. И тогда Тэхён начинает говорить: — Самое важное, Чимин, ты должен знать твёрдо: я действительно тебя люблю. Да, иначе, не как ты. Хотя бы потому, что сердца у меня нет, и души нет, ничего нет, чем вы, люди, любите. Но я люблю, хорошо? Ты должен мне верить. Сердца нет, нет души… Для Чимина это звучит наиболее неправдоподобно из всего, но Тэхён не врёт, и он кивает, мягко сжимая пальцы на тёплом колене. — Я знаю, что любишь. Поэтому не бойся. Давай начнём с чего-нибудь попроще… Например, сколько тебе лет? — О… это не «проще». В твоём сознании нет таких цифр, поэтому давай сойдёмся на «очень-очень много»? Чимин только кивает. — Если очень сильно округлить, то история твоей страны для меня чуточку короче, чем для тебя — одна секунда. Я появился примерно в то же мгновение, как умерла первая звезда. Звучит настолько невозможно, что Чимину остаётся только поверить. — Именно «умерла»? — К Жизни я не имею никакого отношения, — вдруг очень тихо говорит Тэхён, потому что сейчас ему придётся сказать именно то, что Чимина по его убеждению напугает настолько, что его любовь умрёт. Чимин на него выжидательно смотрит, и осторожно улыбается, мол, я готов, я выдержу. И тогда Тэхён продолжает: — Если я произнесу своё настоящее имя, ты его не услышишь. Твоё тело, Чим, не способно услышать мой голос. Но если перевести его на твой язык, то… меня зовут Замогильщик. Чимин всем телом вздрагивает, потому что, как ему кажется, Тэхён всё же произносит что-то неслышное, но осязаемое, и от этого незвука кровь стынет в жилах. — Люди не могут слышать смерть, — продолжает тот, чьё имя переводится как Замогильщик. — Но некоторые могут её почувствовать. — Ты — Смерть? — Нет, упаси Вечность. Не хватало мне этой грязной работы только. Нет, Чим, я не Смерть, я — Замогильщик. Я просто провожаю только что умерших туда, куда им надлежит отправиться. Звезды, умирая, разлетаются по вселенной. Время, умирая, обращается вспять. Люди, умирая, отправляются в могилы. Поэтому моё имя для вас понятнее всего звучит так. Чимин встревожено трёт щёку, но руку с золотистого колена не убирает, только дышит дробно, нервно. — Ты… всех провожаешь? — Такая работа. Но послушай, подожди, дай оправдаться! Пожалуйста, дослушай. Не бойся меня, я т е б е никогда не причиню зла. Я вообще зла не причиняю, я просто Проводник. Понимаешь, Чим, я приходил за одним смертным, он был почти готов… я ждал, пока Смерть его заберёт. И, пока я ждал, я услышал детский плач. Чимин передёргивает плечами. О, он боится, как любое ж и в у щ е е боится смерти, но всё же перед ним Тэхён, чем бы он ни был, поэтому он слушает. — Рядом с комнатой, где умирал тот человек, стоял малыш, совсем крошка, едва держащийся на ногах, и отчаянно громко плакал, потому что… как мне показалось, заметил меня. Меньше, чем на мгновение, но этот малыш меня увидел… и не испугался. Он плакал, потому что я спрятался, а ему было интересно, что ли… И я влюбился, если пользоваться понятным тебе языком. Замогильщик, которому миллиарды лет, — м и л л и а р д ы! — влюбился в ребёнка? Не имея ни сердца, ни души? Чимин наконец осмеливается посмотреть говорящему в глаза, и вдруг всё понимает. — Это был я, да? — Ты. Я полюбил тебя, Чим, и по сей день я думать не хочу о том, почему. Просто это случилось, и всё. С тех пор я всегда был где-то рядом с тобой, но не показывался, пока не понял, как мне стоит выглядеть, чтобы и ты тоже… Чимин вдруг чувствует свою неизмеримую, необъятную, непонятную огромность, важность, всесильное своё значение… пусть и для одного неживого существа. И улыбается. — И я влюбился сразу. Я же в тебя влюбился, толком не рассмотрев лица, зай… Но… — Нет. Я не покажу тебе. — Покажи. Я хочу знать. — Нет. — Ты красив? — Я красив. — Тогда, почему нет? Я боюсь тебя, но… если ты ходишь среди нас с тех пор, как мы появились, ты должен знать, Тэ, зай, что Любовь не девается никуда. Разве ты находил во всей вселенной хоть что-то поистине бессметное, кроме Любви? — Нет. Тэхён вздыхает и смотрит на Чимина как на непослушное, но любимое дитё, и встаёт. — Что ж, смотри. Но я не знаю, выдержишь ли ты. Ещё никто, кроме звёзд и времени меня не видел. — Ещё никто тебя не любил так, как я. И пусть звучит пафосно и громко, но Чимин не лжёт, и тот, кого он почти десяток лет зовёт Тэхёном, медленно разводит руки в стороны, поднимает голову к потолку, и опять говорит так, что Чимин не слышит, но ч у в с т в у е т. Воздух вокруг Замогильщика делается сначала пронизывающе ледяным, после — раскалённым, но Чимин смотрит, страшась моргнуть. Смотрит, как исчезает одежда, как заласканное им, заученное в мелочах, любимое тело становится худым, почти тощим; как кожа из тёпло-золотистой делается искристо-золотой; как чёрные, как космос, волосы ползут тугими кудрями на острые, угластые плечи… Воздух вокруг, всё ещё раскалённый, пахнет сладко, почти приторно, пряно. Замогильщик выдыхает и опускает руки, а потом открывает глаза с золотыми ресницами и смотрит Чимину в глаза. Глаза его — тоже чистое золото, чуть более тёмное, чем кожа, чем ресницы. Текучее, беспокойное, расплавленное золото. — Это я, — произносит золотой рот незнакомым, глухим голосом. — Таков я на самом деле. А Чимин не знает, как вдохнуть, и не от страха, не от раскалённого воздуха, но от восхищения. Он просто смотрит, смотрит, смотрит, и сердце в его груди, огромное сердце, тихо, но отчётливо слышно поёт от Любви, той Любви, что побеждает саму Смерть. — Я… я могу к тебе прикоснуться, Замогильщик? — Я не знаю, чем это обернётся, — гудит золотое божество, но само тянет руку вперёд, гладит по горячей алой щеке своего возлюбленного смертного. И в прикосновении этом нет ни жара, ни боли, ни страха. Только нежность, только нежность. — Мне трудно оставаться так, — хрипит золото, — прошу, дай вернуться в то тело, к которому ты привык. Чимин не спорит, потому что от этой невозможной, невыносимой Красоты он чувствует приближение безумия. Всё же человек не заточен под такие зрелища. Замогильщик превращается в Тэхёна, беззащитно обнажённого, уязвимого и, кажется, напуганного, а тишина вокруг них делается а б с о л ю т н о й. Чимин делает глубокий вдох, такой, словно он только что в последнее мгновение вынырнул из самой глубокой воды. Но смотрит, смотрит не отрываясь. И теперь находит в себе смелости обнять, укрыть сорванным с постели покрывалом, прижать к себе, как всегда прижимал. — Зачем ты убивал? — Чтобы ты спал, — говорит Тэхён хриплым, тяжёлым голосом. — Понимаешь, Чим, есть Законы и Правила. Если такой, как я, если кто-то из Высших влюбляется в Смертного, то должен всю его жизнь беречь его от Вечности. Если бы хоть раз тебя убаюкал не я, или если бы я не справился — она бы тебя забрала. Таков наш с ней контракт. Она очень любит играть с нами в игры, где ставки — ваши жизни. Если ты ей попадёшься, Чим, я не смогу тебя вернуть. Никто не сможет. — Вот как… вот как. Тэ, любовь моя, я обещаю очень хорошо спать, все ночи, что мне отпущены. Пожалуйста, не трогай ребят. Для тебя они никто. Но для меня… — Я знаю. Вы, люди, ужасно привязчивы друг к другу. — Ревнуешь? — Кажется, да. — Но, — как можно твёрже говорит Чимин. — Они — моя семья. А ты — моя любовь, что сильнее Смерти. Так я устроен, но… — Я знаю. — Тэхён вдруг смеётся, бархатно и легко: — Кажется, ваши ч у в с т в а заразны, и я невольно им поддаюсь. Но я их не трону. — И птиц, — просит Чимин. — Мне нравится, как звучат птицы. — Наверное, я даже рад, что у меня нет сердца: стольких привязанностей я бы не вынес. Чимин кивает, и Тэхён поднимает голову, трогает его ухо губами, и тихо, сладко мурчит: — Тебе пора… тебе нужно отдохнуть, хорошо? Спи, моя радость, усни… Спи, моя радость, усни. OWARI