вдохновляй меня на войны или новые стихи

you are broken, crushed to the very bone, cut wide open longing for a listening heartbeat, living on the outside, inside's lonely

***

Ивар с упоением ребенка, добравшегося до любимой игрушки, вьется возле камня, на котором лежал тот, кем были полны мысли сына Рагнара. Стоило отдать ему должное — место он выбрал поистине подходящее. Скала Мэнстоуна возвышалась над Мерсией, будто монолит над заливным лугом, и что бы не задумал Ивар, сотни глаз могли следить за ним, наслаждаясь зрелищем, которое он был бы рад подарить всем жаждущим. Остро заточенный нож касается обнаженной спины Родри и тот сбивчиво шепчет себе под нос слова молитвы — Варинссон только хмыкает, склоняя голову и с интересом прислушиваясь к не знакомой вязи слов. Христианские церкви ломились от золота, а священники, поклоняющиеся мертвым телам, прогнивали в пороке и достатке. Было ли у их Бога имя или король обращался в пустоту, когда Ивар срезал кожу вдоль его позвоночника, вырисовывая жалкий шарж, лишь отдаленно напоминавший птицу? — Погляди, — Рагнарссон чуть отступает, давая возможность оценить свою работу, но Эйвор качает головой, не делая ни шага. Ему достаточно смотреть на Ивара, чтобы видеть. Чужое упоение болью ощущается в воздухе, словно тяжелый предвестник беды, а может это только металлический запах крови с привкусом озона от надвигающейся грозы. Король Родри будет умирать медленно, как великомученик, за свою Англию и то, что сделал с юным элдорменом, чьи кости растащат вороны, а имя истреплет ветер. С короля Родри не напишут икон и птицы склюют его глаза. Где-то вдалеке раздается рокот грома и не высказанные сейчас слова Ивара повисают в воздухе — Тор с нами. Эйвор знает, что рядом с ними только один бог и он совершенно точно не носил молот. Этот бог не сводил взгляд единственного глаза с окровавленного камня, так похожего на ритуальный алтарь, и упивался чужой жестокостью, находя ее слаще меда. — Ворон готов принять свою жертву, Родри, — Ивар отбрасывает нож в сторону и тот слишком легко, словно ничего не весит, входит в землю по самую рукоять, — надеюсь, ты наслаждаешься видом. — Прошу, — тихо шепчут бескровные губы, а отупевший от боли взгляд короля впивается в равнодушные глаза Эйвора. Топор входит в спину с хрустом и Родри давится криком, переходящим в надсадное хрипение, когда Ивар делает очередной замах и лезвие голодным зверем впивается в человеческую плоть. — Здесь тебя будет видеть вся Мерсия, король! — хрипло смеется Ивар, скаля волчьи зубы, ломая чужие ребра и раскрывая их наружу, будто крылья уродливой птицы. — Славное зрелище, — продолжает он, вытягивая легкие, и кровь, стекая по тонким пальцам, тяжелыми каплями падает прямо на камни. Когда он заканчивает, солнце стремится к горизонту, а Эйвору ничего не хочется сильнее, кроме как сесть у очага и прикрыть глаза. — Ты закончил? — раздражение в голосе Варинссона почти осязаемое. То, что должно было стать ритуалом, подарком жадным до крови богам, на его собственных глазах обесценивалось, превращаясь в жалкое подобие мести. Один хмыкает, прикрывая глаз, и, тихо шурша складками старого плаща, отходит в сторону. Старый бог доволен новой жертвой, но недовольство клокочет в груди, пытаясь найти выход. Когда Ивар бросает «сразись со мной, Эйвор!», Варинссон почти готов расхохотаться от облегчения. — Кровь затуманила твой разум, Ивар, — говорит он, отступая назад. — Ты сошел с ума, — повторяет, ребром ладони пережимая горло Рагнарссона, фиксируя на одном месте. Они дерутся, будто звери, в мокрой от крови траве и Ивар извивается, будто воистину лишенный костей змей, норовя впиться ядовитыми клыками в открытую шею. — Ты предал меня, Ивар! — выплевывает в чужое лицо и Ивар, оседающий на землю, смеется дико и полу-безумно потому что кто они, как не предатели? Волки в сером, рыщущие по чужой земле. — Ты предал меня... — устало повторяет Эйвор, убирая топор. Все, что внутри него — выжженный остов старого здания. — Топор, Эйвор, — хрипит сын Рагнара и его пальцы скребут по земле, — дай мне его. Злость тлеет забытым углем в очаге и пламя разгорается вновь, облизывая почерневшие стены. Подцепив носком сапога древко лежавшего на земле топора, Варинссон отбрасывает его в сторону подальше от чужой руки, — нет, Ивар, — Бескостный не стонет, только вздыхает, отворачиваясь и закрывая глаза, — Хельхейм ждет тебя. — Гнусный бакраут, — рассерженно шипит Эйвор, отбрасывая в сторону единственную уцелевшую перчатку. Вторую он потерял... или умудрился проиграть в кости, а может забил в чью-нибудь глотку в пылу смертельной ссоры. Разговор с Уббой не принес ничего, кроме позднего сожаления. Еще один Рагнарсон, он был полной противоположностью своему полубезумному брату и злость Эйвора разбилась о чужое спокойствие, словно волна о прибрежные скалы. — Он умер, защищая свою мерзкую ложь и уже переправился через реку Гйоль во владения Хель, где ему самое место. Проклятие Ивара — вечная скука и холод. Он никогда не войдет в чертоги Одина, не выпьет мед среди героев, не выйдет на поле битвы и больше никогда не услышит треск ломаемых щитов. — Он был моим братом, — негромко отзывается Убба, а после, удивительно неслышный, выходит из покоев. Топор Ивара Эйвор забирает с собой, словно в напоминание о минутной слабости, а после долго глушит волчью тоску, осушив не один рог. Когда он возвращается в Рейвенсторп, то несколько дней умудряется избегать не только обеспокоенную столь долгим отсутствием Рандви и тихого, будто тень, Хайсама, но и Алексиоса. Воспоминание о странном госте удивительно приятно греет разбитое сердце и Эйвор улыбается своим мыслям. В Рейвенсторпе собралась поистине пестрая компания, которой было все равно на прошлое друг друга, потому что смысл имело только будущее, которое они выписывали вместе росчерками острых топоров. Однажды закончится это бесконечное завоевание и они осядут, обязательно осядут, чтобы возделать щедрую на урожай английскую землю и тогда тоска по заснеженным фьордам станет чуть менее заметной. Алексиос кутается в теплую одежду, носом зарываясь в меховой воротник так, что только медовые глаза лукаво блестят в полу-тьме и Эйвор ухмыляется, сдерживая смешок. Знал ли этот чужак о том, как выглядят небесные огни, о чем поет ветер и как мелодично хрустит снег под ногами, стоит только спуститься по доскам старого причала? Эйвор думает о том, что не отказался бы показать ему Норвегию и том, что Алексиосу удивительно шла одежда данов, но лучше бы он смотрелся лишь в мехах, сваленных на постели Варинссона. И вот он здесь с неугодными мыслями и топором Ивара, лежащим на коленях, совершенно точно опороченный. Эйвор почти не мигая следит за танцем светлячков над водой, а потому позволяет себе роскошь ослабить бдительность и упускает из виду момент, когда оказывается не один и тяжелая ладонь ложится на плечо. Голос Алексиоса произносит слово на незнакомом языке и пару бесконечно недолгих мгновений Варинссон смотрит на него, чуть хмуря брови, силясь понять. Тщетно. — Ты плохой учитель, сын Никого, я все еще не выучил твой язык, — хмыкает Эйвор, поворачиваясь к собеседнику, давая понять, что вовсе не против компании. Он зовет Алексиоса так, потому что тот не говорит о себе ровным счетом ничего, но сейчас Эйвору не до любопытства — он хотел бы забыться.