вдохновляй меня на войны или новые стихи

«Сын Никого». Алексиос горько усмехается. Варинссон едва ли стремится задеть его, и боги свидетели, он сам не подозревает, насколько правдивы его слова. Путь эллина пролегал через горы и пески, он пересёк океан, наблюдал, как коронуют цариц и царей, ставших легендами, и, прикасаясь к творениям Предтеч, беспрестанно постигал то, что признавалось другими невозможным. Кассандре повезло найти ответы на свои вопросы, его же поиски истины были тщетными. Он так и не узнал правды о том, кем был его отец. Он всё ещё не решил, наделён ли он редким даром или несёт на своих плечах бремя ужасного проклятия. — Тебе вовсе не нужно учить мой язык, чтобы понимать меня сердцем, φίλος. В потухшем взгляде Эйвора плещется штормовое Северное море — отголоски развернувшегося внутри него стихийного бедствия. Он губит себя снедающим его чувством вины, и это ранит Алексиоса почти что физически. — Твоё разбито, и я скорблю вместе с тобой. Ивар грезил Вальгаллой при жизни, но поступив бесчестно с названым братом, потерял к ней дорогу после смерти — это кажется Алексиосу справедливым. Ему самому не попасть в Элизий, ведь среди его цветущих полей нет места для недостойных. Так почему же за столом лучших воинов, пирующих в чертогах мёртвых, должно найтись место Рагнарссону? — «Те, кому я отдаю так много, всего мне больше мук причиняют», — Сапфо была великой поэтессой — Алексиос до сих пор помнит её лирику, полную сильной, мучительной страсти. И слушая безыскусно-правдивые песни скальдов, он невыносимо скучает по возвышенной Элладе. Когда-то он вдоволь испробовал горького послевкусия обмана: жадными глотками он пил ложь из золотой чаши, поднесённой ему Культом, отравляя себя годами. И с муками совести эллин тоже знаком не понаслышке. Он совершил столько ошибок, но научился признавать их, жить с ними, чтобы не повторять впредь. Избавившись от тени Культа за спиной, Алексиос долго привыкал к размеренному быту. Поначалу выходило худо: он с параноидальной манией то и дело хватался за меч, а перед сном клал его у изголовья постели, будто опасность могла поджидать его и под крышей уютного отчего дома. Миррин, преисполненная материнской заботы и безграничной терпимости, просила его не сдаваться и бороться с собой, даже когда он сгоряча сломал длань простому торговцу на агоре, всего лишь приветственно хлопнувшему его по спине. А мудрый Николаос, прошедший не через одно поле брани и ведавший, когда вовремя сложить оружие, не уставал напоминать, что не всякий спор венчается высекающим искры скрещиванием клинков. Алексиос украдкой смотрел на них, подмечая, как крепкая, жилистая рука Волка из Спарты мягко сжимает узкую кисть Феникс, как мелкие морщинки собираются в уголках её тёплых глаз, когда она улыбается ему, и ощущал тягучую тоску в левом подреберье. У Деймоса не было сердца, Культ Космоса с хирургической точностью Асклепия вырезал его из груди и принёс в жертву во имя тёмных идей, но теперь Алексиос вновь чувствовал его — неистовое, живое. Впервые у него появилось что-то кроме страданий и боли; впервые он был по-настоящему нужен кому-то. За целую вечность скитаний он опять стал забывать, каково это — быть с кем-то и быть кем-то для кого-то; серьёзные влюблённости и глубокие привязанности преподносили лишь новые рубцы, когда близкие покидали его, отправляясь в своё последнее путешествие по священным водам Стикс. Алексиос клялся смиренно нести своё бремя, не вплетая себя туго в канву чужих историй, но здесь, в Рейвенсторпе, он пренебрёг своим обетом. Он пробыл в крепнувшем день ото дня английском оплоте викингов больше двух полных лун. Норвежцы мирно сосуществовали и трудились бок о бок с саксами и пришлыми из далёких земель, и среди этих столь не похожих друг на друга людей, радеющих за общую цель, Алексиос не выглядел чужеродно. Один только Даг, недовольный присутствием эллина на драккаре, всё возмущённо лаял, будто старый сторожевой пёс, но никогда не кусал, а потому сберёг зубы целыми. Будто нарочно ища повод для ссоры, самоуверенный дан снова пренебрежительно ощеривается, с вызовом вздёрнув подбородок, когда они собираются в речной набег. «Жаждешь урвать чужой славы, грек?». Грек. Из уст Дага это звучит как оскорбление, но Алексиос слыхал в свой адрес дерзости и сквернее. «Забирай её хоть всю. Я не гонюсь за ней», — эллин непоколебим, как гора Тайгет, и ни капли не лукавит: он вынимает копьё из ножен не ради признания. Война в его жилах, хорошая битва — это всё, чего он желает. И глядя на то, как смертоносно Варинссон танцует с остро заточенными топорами, он понимает, что именно их объединяет. Мужественный и проницательный, Эйвор похож на идеального героя многочисленных Саг. Дружина безоговорочно следует за ним, вдохновлённая его пылом и речами. На него заглядываются и женщины, и мужчины, и дети тянутся к нему, сбиваясь вокруг дренга в тесный круг, чтобы послушать его полные приключений рассказы. Алексиос и сам невольно тяготеет к нему, чувствует его интуитивно, будто они связаны незримой нитью. Взгляды, что они бросают друг на друга, становятся всё дольше и смелее, но оба медлят. Эллин замечает, как смотрит на Эйвора Рандви, и оттого ему неловко вдвойне: навеянные Эросом волнующие мысли о сыне холодных фьордов, укрытых снегом и объятых дымкой, с навязчивым постоянством приходят умирать у него в голове. — Один старый мудрец однажды поведал мне про древних кочевников скифов, — говоря, он выпускает в ночную прохладу облако пара и растирает озябшие пальцы. Ещё немного, и зима полноценно вступит в свои права. Алексиос научился мириться с бессчётным количеством лишений, ему хватало умений сражаться с врагами злее и мощнее себя, но он так и не смог привыкнуть к холодам. — Их преданность освящалась особой клятвой. Они мешали в глиняном сосуде свою кровь и вино, погружали в него оружие, а после пили из этой чаши. Рядом нет ни посуды, ни хмельного варева Теклы, да и скифы давно упокоились в пыльных трактатах Геродота — им незачем гнаться за исторической достоверностью. Остриём копья он делает вдоль линии сердца на раскрытой ладони тонкий надрез и подаёт Варинссону обагрённую руку. — Я не подведу тебя. Может, Ивар Бескостный и предал Эйвора, но верность эллина непоколебима, и в этом Алексиос клянётся ему собственной кровью.