Аннушка

— Так, девоньки, работаем! Сегодня у нас очень важный гость — критик. Тот ещё. — Добавляет тише и кивает на задний ряд, где сижу я, всегда весёлый и бодрый Николай Сергеевич. Закатываю глаза, чуть про поднимаясь, и машу рукой, одной ладонью, в знак приветствия, не убирая телефона. Все на меня посмотрели, кто-то с недоверием, кто-то со страхом, кто-то с удовольствием. Сразу понятно кто чего стоит. А Аня стоит, сложив руки в замок на животе, и смотрит совершенно равнодушно и смиренно. — …Критик на месте, значит можем начинать. — Весело подытоживает режисёр, поворачиваясь. Репетиция шла больше двух часов, и наконец-то обед. — Здравствуйте, — подхожу к Анне, заставляя её вздрогнуть. Поднимает глаза, усмехаясь кривой улыбкой, и перестает собирать вещи. — Холодновато тут у вас. — Здравствуйте. Да, — натягивает кофту, запахивая ну груди, и смотрит на меня. — Я проявила немного самодеятельности. Это вам, — подаю бумажный стакан, от которого идёт жаркое и сухое тепло. На меня смотрят два удивлённых глаза, доверчивых и добрых, как у оленя или лошади, и таких же молчаливых. — Это чай, сахар отдельно, не знаю, как вы любите. — Ну что вы, зачем? — поднимает руки к груди, складывая лодочкой. — У вас губы синие. Молчит. — А, Александра! Уже познакомилась! Здравствуйте, Анна Алексевна, — кивает женщине, которая торопливо кивает в ответ, тут же замечая его и отступая в сторону, чтобы дать ему место встать. Поправляет юбку, опустив глаза. — Везде пролезет… все выведала или ещё остались секреты под этой крышей? — Усмехается он, — вы с ней аккуратнее, она хитрая, ух!.. — Анна только спешно кивает согласно в ответ, принимая к сведению, будто глотая каждое слово, — Как тебе? — Обращается к Саше. — Выводы делать рано, репетиция же, но… Склоняюсь в положительную сторону. Хороший отзыв? — Как всегда путаешь. Интересный из тебя критик, доча. - Глаза Анна округлились, но она ни дрогнула, продолжая держать стакан с чаем, как будто ей его даль только в руки, но ни в коем случае не пить. И молчит, стоит, как мебель, которой она сама себя сделала. — Ладно, пошел я. Обедать будешь? Пожимаю плечами, провожая взглядом отца. Всегда весёлый и добродушный, активный, как первоклассник, с непомерной ответственностью, он прекрасно подходил для работы в театре, как мне всегда казалось. А образ полноватого весельчака напоминал кто-то книжное и родное. — Ладно… — отмахивается, — если что, я у себя. Перевожу взгляд на Анну с улыбкой, как только начальство скрывается за дверью. У неё в глазах немой вопрос, который она не может осмелиться задать. И вдруг краснеет, отводя глаза в сторону, убирая прядь за ухо. — Михеев твой отец? — Нет, просто однофамильцы, — говорю, и Анна смотрит с полным доверием. — Шучу. — В воздухе виснет согласный смешок с кивком, растворяющиеся в неловкой тишине. Она, понимая, что снова обсчиталась, соглашается. Улыбаюсь. Мне бы её наивность - и мир бы был совсем другим. — А что? Это что-то меняет? — Ты на любой спектакль можешь бесплатной зайти, а я со своими билетами… Ещё и я сегодня... - с виноватой улыбкой смотрит в пол. - Ошибалась. — Я приверженец честной оплаты труда, поэтому платить я за все буду сама. — Отхлёбываю из своего стакана. — А ошибок я не заметила. Так себе из меня критик… — Поднимает глаза, чуть хмурясь и поджимая губы. Поясняю, — я учусь на экономиста. — …Не критик? — Папа… - Закатываю глаза, - Шут гороховый, нет, конечно! Какое доверчивое чудо, какая наивная доброта в ней, просто удивительно! Столько лет, почти пол века прожила, а смотрит так искренне веря каждому слову. Подзатыльник бы отцу за такие шуточки. — Это он меня так зовёт с детства, когда я с ним начала ходить на работу. Так-то я от театра так далека, как только можно. — Ей заметно полегчало, потому что напряжённые плечи вдруг опустились, и она наконец то сделала первый крохотный глоточек чая, не отрывая от меня взгляда поверх бокала. — Но люблю ходить. Уже жду завтра. — А что… А… — он растерянно переспросила, интересуясь, но тут же вспомнила про что — про спектакль, на который я взяла билеты. Выдохнула, чуть прикрывая глаза с полуулыбкой. — Волнуетесь? — Теперь да, — признается наивно и искренне.

***

— Господи, Сашенька, Да сколько же он стоил? Зачем вы так…? Стою на дворе, усыпана снегом: на плечах и макушке горстки, в руках завёрнутый в газету букет. Смотрю на неё непонимающим взглядом, пытаясь хоть сколько-нибудь смягчить своё положение. — Можно на «ты», я же младше. Что вы ко мне, как к учительнице, — улыбаюсь, переминаясь с ноги на ногу. — Саша, да вы что, вы же… Господи, да у вас губы синие, какой… — механически, каким-то материнским жестом, уже стянув с руки перчатку, тянется с лицу девушки, чтобы дотронуться до носа, но осекается, понимая, что только что чуть не пересекла границы приличия, и сворачивая ладошку в кулачок, поджимая пальцы, замирает, притягивая руку, как лапку к груди, но на пол пути снова останавливается. Забота внутри тянет всё-таки это сделать, а уважение назад. И она колеблется, ни туда не обратно не может, и в глазах какое-то стеснение, но молчит, не решается сказать что-то, потому что боится что что угодно может меня оскорбить. Ах, чудо ты мое, разве можно обидеться на твое слово? Да ты хоть бей посуду, хоть кричи, царапайся, бей, я все равно буду смотреть влюблёнными глазами. Стою с полуулыбкой, наблюдая за этим чудом. Какая ласковая, какая мягкая, удивительно просто! Перешагнув через себя, почти что с кровью, она всё-таки протягивает руку, тыльной стороной ладони касаясь кончика носа едва осязаемо, так же, как носом, нюхая, касаются цветов, едва-едва дотрагивась. И вздрагивает. — Холодный… боже мой, ну как же… — не смеет спрятать руку в перчатку, будто в солидарность со мной, продолжает мерзнуть, виновато и расстроенно хмуря брови. Между ними залегла тонкая морщинка, а прямые ресницы, глядящие вниз, делают её взгляд особенно чувственным и лиричным. — Вы же… какой ужас, я думала вы ушли. — Поправляет платок на голове. - Представление кончилось пол часа назад. — Ничего страшного не случилось. Вам цветы-то понравились? — Цветы? — робко вспоминает она, всё ещё держа их в руках, но ни разу не вспомнив о них. И тут же вспыхивает румянцем, приоткрывая рот. — Да, конечно. Откуда вы их только взяли… правда, это уму не постижимо… — Рада, что вам понравилось, — шмыгаю носом, улыбаясь, а она вздрагивает, как от выстрела в воздух. — Я вас прошу, идёмте, пожалуйста. Греться… я себе не прощу, если заболеешь.