Красное на чёрном, или мост в Терабитию

      Лили всегда завидовала тем, кто мог, что бы ни случилось, перемогаться самостоятельно, удалившись в нору и гордо зализывая раны в одиночестве. Она со всеми своими радостями и, особенно, горестями, всегда шла к кому-нибудь, с кем можно было их разделить. Сначала, по детству - к маме, а то и к Тунье, потом - практически без исключений к Севу. Теперь на месте Сева была свистящая сквозящая дыра, которая даже не болела - пока что, как свежесломанная нога или только что нанесенное ножевое ранение, только непривычно холодила и фантомно отдавалась при каждом неосторожном повороте мысли.       Лили пробыла сама с собой и с этой дырой до вечера, пока вернувшиеся с ужина и не заставшие её там подруги не выколупали их обоих из полога, как улитку из раковинки. А выколупав, сначала предъявили припасенные для голодающей отшельницы сэндвичи, здраво рассудив, что говорить о серьезном на полный желудок легче. Желудок, впрочем, попав в зону турбулентности от занявшей всё внутреннее пространство дыры, энтузиазма не проявил, а вкуса Лили и вовсе не почувствовала, но, сжевав пару кусочков под бдительными подружескими взглядами, ощутила, что и правда немного полегчало: по крайней мере, голова перестала кружиться и к горлу подкатывать. Дыра засвистела чуть глуше, сменив тональность, слегка прижатая теснящими её бутербродами. Но никуда не делась - если бы всё было так просто!       Скептически оглядев товарку, Аннабэль нырнула в свой чемодан и распрямилась уже с большой вычурной бутылкой в руках.       - «Русалочьи слёзы», - со вздохом представила свою ношу она. - Берегла для выпускного, ну да что уж теперь…       И, прежде, чем Лили с дырой успели осознать значительность жертвоприношения и воспротивиться, взмахнула палочкой, разом отсекая горлышко с пробкой и путь к отступлению. Вино было непривычно сладким, тягучим и, наверное, крепким - куда слаще и крепче, чем обычно предпочитала она, но отказываться теперь явилось бы черной неблагодарностью, да и не хотелось отказываться, честно говоря. Подруги вдвоем и «выпускная» бутылка стали той спасительной соломинкой, за которую хватается утопающий. Человеческое участие, живые неравнодушные голоса, так щедро откупоренные ради неё «Русалочьи слёзы»… Даже хорошо, что они такие крепкие - может, это именно то, что ей сейчас нужно, чтобы перестать слышать внутри сквознячный пронзительный свист?       Но крепость так на ней и не сказалась - ни после первого бокала, ни с несколькими следующими. Видимо, дыра, как ненасытная бочка Данаид, засасывала в себя всё вокруг и никак не могла наполниться.       Голова оставалась ясной - слишком ясной, на Лилин нынешний вкус, не позволяя растворить сегодняшний день в винных парах, как жемчуг в уксусе. Ясной, звенящей, лихорадочной - и чужой.       И этой чужой головой, чужими, не особо повинующимися губами Лили начала говорить, когда Аннабэль, впоив в неё первый кубок, села напротив, плеснула и себе (Фиона скромно отказалась), в два укуса расправилась с последним оставшимся сэндвичем, проникновенно посмотрела, кажется, прямо в серёдку занявшей Лилино место дыры и потребовала:       - Ну, рассказывай!       И Лили, с облегчением, как будто деля на всех неподъемную ношу, стала рассказывать. Сбивчиво, перескакивая с недавнего на давнишнее, выкраивая из повествования всё, что касалось их подпольной борьбы, внепрограммных умений и хоркруксов.       Фионе разобраться в этом потоке было куда проще, так как о делах «ложи» она знала из первых рук и все лакуны в повествовании могла заполнить довольно близко к истине (а кое о чем и слышала напрямую от самой Лили и Рема), но Аннабэль, может, и не разобравшись в тонкостях и деталях, уловила главное: этот проходимец, Северус, посмел обидеть их Лили! То есть, повёл себя ровно в соответствии с её представлениями о всём мужском племени без исключений.       - Козел он! - С маху припечатала она. - Как и все они, впрочем. И прости уж, но я сразу говорила, что с этим самодовольным типом каши не сваришь! Он же всегда смотрел на всех вокруг свысока!       За столько лет Аннабэль говорила разное и много, порой диаметрально противоположное, но неизменно с кремневой уверенностью и приставкой «всегда».       - Ты ошибаешься, он наоборот… - против воли, но ради справедливости и отчасти по привычке вступилась за «самодовольного типа» Лили.       - А это одно и то же! - отмахнулась Аннабэль, подливая Лили ещё вина. - Все они мягко стелют, только если им от тебя что-нибудь надо! А итог почти всегда один - пшик и разбитое сердце! Да что он возомнил-то вообще о себе - где он, этот уродец, и где ты?! Обидели его, скажешь тоже - да ты из него человека сделала! Поправочка: сделала бы, если бы это было возможно. Я бы на твоем месте и близко бы больше к нему не подошла!       Если Фионе было легче понять и связать воедино нить повествования, то Аннабэль, не обремененная близким приятельствованием с «козлом», зато имевшая личный, печальной памяти, опыт, куда привольнее и размашистее клеймила. Примерив на себя образ «плохого полицейского», она, не стесняясь в выражениях и оборотах, гвоздила объект обсуждения (и осуждения) глаголом, расписывая, как всё это погано и непростительно. Что Лили, дескать, была слишком доброй, слишком с ним нянчилась, слишком часто уступала – и доуступалась. Более того, она настаивала, что ничего хорошего не вытанцуется, даже если «униженный и оскорбленный» внезапно раскается и попросится назад. Её вердикт был безжалостным и безапелляционным: не брать.       Фионе, связанной с Севом куда более личными ниточками, чем Аннабэль, знавшей (и способной домыслить) куда больше подробностей и, помимо прочего, стоявшей напротив них у костра год и один день назад, было гораздо сложнее: сохранить баланс между дружескими, «ложескими» и факультетскими отношениями, не утратив при этом объективности - как пройти по проволоке в двадцати футах над землей. Фиона балансировала старательно. Призывала не пороть горячку, выдохнуть и подумать. Потом подумать ещё раз и снова выдохнуть. Сокрушенно качала головой, глядя на непривычно голый без всегда опоясывающего его кольца палец Лили.       Кольцо, как и прочие Северусовы подарки, Лили содрала-стянула с себя и с окружающих её предметов сразу, как только неестественное спокойствие, с которым она покидала днем Выручайку, сменилось яростными слезами, стоило задернуть за собой полог. Тогда она долго глядела на кучку вещиц перед собой - плюшевого лисенка, тревожно блестящего стеклянным глазом, ивовую плетенку ловца с распластанным по покрывалу пером, зачарованную гребенку, неподвижно застывшую пантеру-брошку, блестящий комок цепочки с черно-белой капелькой кулона, фестралий браслет и - упавший поверх всего заветный перстень с издевательски пламенеющей розой…       Глядела - под залихватский свист ветра в разрастающейся дыре, поминутно смаргивая застящие глаза капли - и так и не смогла поднять руку в одном-единственном жесте, что превратил бы этот надгробный монумент, эти некогда столь важные, а теперь словно смеющиеся в лицо её беде вещицы в горстку серого безликого пепла. Движение она всё же совершила - не то, которое собиралась изначально, но тоже резкое и будто бы изгоняющее: отдернув и едва не оторвав ни в чем не повинный полог, распахнула чемодан и, не прикасаясь, смахнула на самое его дно, как метлой, всю эту потерявшую значение дребедень.       Когда чемодан плотоядно клацнул замками, проглатывая подношение, дыра засвистела в совсем уж ультразвуковой тональности, а унявшиеся было слезы снова откуда-то взялись, впервые не принося облегчения и, пусть временного, но успокоения.       Фиона продолжила разговор, до того во многом строившийся на взглядах, вздохах и полунамеках, когда опустевшая бутыль, наскоро превращенная в гротескную чернильницу, перекочевала на письменный стол, утомленная Аннабэль, с честью выполнившая свой дружеский долг, улеглась спать, а опустошенная и оскорбительно трезвая Лили устроилась с ногами на широком подоконнике, распахнув окно и высунувшись наружу, насколько возможно, чтобы предательский дым поменьше попадал в спальню.       - Вы же не в первый раз ссоритесь, - осторожно начинает Фиона, приткнувшись рядом, но предусмотрительно оставаясь в пределах оконной рамы.       - Так - в первый, - коротко бросает Лили, неодобрительно глядя на дело рук своих. Ей впервые довелось трансфигурировать из блокнотного листа сигарету - до этого об их наличии всегда беспокоился Сев, да и ей вполне хватало редкой перехваченной у него затяжки - побаловаться. Не было нужды обзаводиться собственными. А теперь - что-то потянуло. Вышло паршиво - мало того, что кривовато да толстовато, так ещё и табак наколдовался явно не первосортный. И ни дракла они не успокаивали, враки это всё - как и многое другое, как выяснилось, из того, что он говорил. Она и без того была спокойна - внешне абсолютно, даже как-то слишком спокойна, а что внутри сердце, как бешеное, мечется, точно по тоннелю, от края до края проросшей в груди дыры - так этого никому и не видно. Даже ей самой - не особо, если смотреть только на алый кончик тлеющей во тьме сигареты. - Но было и раньше, ты права. И теперь мне кажется, что все эти случаи были как звенья одной цепи.       - И как у вас разрешались раньше эти… случаи? - То разгорающийся, то немного притухающий огонек и правда оказался весьма занимательным зрелищем, и Фиона, как завороженная, глядит на него тоже.       - Он приходил мириться. Иногда извинялся, иногда просто делал вид, что ничего не произошло, - чересчур резкое движение - огонек вместе с пеплом срывается вниз, как падающая звезда. Проводив его взглядом, Лили досадливо щелкает пальцами, вызывая маленькое беспалочковое Инсендио - снова подпалить остаток.       - И что будешь делать, когда он придет в этот раз?       Лили долго молчит - так долго, что окурок успевает догореть до фильтра и, захлебнувшись, погаснуть сам.       - Он не придет. Не после всего, что было сказано.       - А мне кажется, придет непременно, - тоже после паузы отвечает Фиона, которой некуда больше смотреть, и она поневоле смотрит на Лилин профиль на фоне глубоко-синего неба майской ночи. В темноте её огромные глаза мерцают, как лунные камни. - Другой вопрос - хочешь ли ты этого теперь.       - Он слишком гордый - это первое. А второе - я же ему жизнь испортила, предала и об колено сломала, забыла? - Скомканный окурок с ладони подлетает вверх и рассыпается искрами и прахом - не звезда, а всего лишь звездочка от фейерверка.       - Не забыла, - медленно прикрываются и проявляются вновь лунные камни. - И ты не забудешь, ведь правда?       - Такое забудешь! - Так старательно выстроенное на шатком фундаменте из русалочьих слез и этих вот искорок спокойствие даёт трещину, вниз шелестят, срываясь со стен, обрушивающиеся камни, сопровождаемые воем сквозного ветра, как хохотом. - Вот чем, чем я виновата, кроме того, что видела сны про другую версию себя?! Я любила его, как никто, стихи ему посвящала, помогала всегда, чем могла, прощала его заскоки и вспышки… Я так хотела прожить с ним жизнь! Долго, интересно и счастливо. И верила, верила каждому его слову, верила, когда он говорил, что всегда на моей стороне, что никогда не оставит меня, что бы ни случилось. Ходила с гордыми глазами, потому что Мы... Потому что вместе насовсем и во всём - как в сказках.       - ХодиЛА? ПрощаЛА? И любиЛА? - Повторяет, акцентируя прошедшее время Фиона. - Это значит, что больше нет?       - Не знаю! Я ведь на самом деле счастливая была. Гордая. Уверенная. Восхищённая. Вся в нём - и ничуть не считала, что живу не свою жизнь. Потому что жила - нашу. И думала, что у него так же. Что у нас на двоих есть не только чувства, но и наше дело - общее дело, понимаешь? Которое важно обоим, а не только мне. Дело, а не билет в метро до станции «Лили». Я так не смогу больше, Фи, - оборачивается девушка к собеседнице с такой горькой искренностью и искренней горечью, что у той начинает щипать в носу. - Не смогу полагаться, даже если представить, что ты права, и он придет и рассыплется в извинениях. Не смогу верить, не смогу… Ну а как, как мне его любить, если он всё это время думал то, что мне высказал?! Никакие извинения этого ведь не отменят!       - Да не думал он так, - украдкой потерев свербящий нос, делает попытку занять вакантное место «доброго полицейского» Фиона. - Это было бы видно раньше. Такое не спрячешь - не от тебя. Сказал сгоряча, на эмоциях, а теперь наверняка жалеет.       - О форме - может быть, но не о сути, - Лили медленно качает головой, неубежденная. - Подобное не возникает внезапно за один день. Ты бы слышала, в чем он меня обвинял!.. И что я людей использую, и ему не позволяла быть собой… И главное - что все дела, все планы «ложи», вся борьба с Волдемортом были для него всего лишь маской, навязанной ролью! Получается, он вымучивал из себя всё это ради моего расположения, а на самом деле… А кем он был на самом деле, Фи?! Знала ли я его вообще? Кого я тогда любила все эти восемь лет?!       - Невозможно притворяться восемь лет, ты же понимаешь, - теперь Фиона смотрит вперед и вниз, на свои сплетенные на поджатых коленях руки, тщетно пытаясь придать голосу ту степень уверенности, которой не испытывала сама. - Ну, надеюсь, что невозможно…       - Не знаю. Я уже ничего не знаю и, боюсь, не хочу даже в этом разбираться. Если он был ненастоящим хотя бы наполовину - тогда зачем вообще всё?! Выходит, я его придумала, дорисовала в соответствии со своими желаниями, создала себе образ идеального рыцаря, которому он до поры до времени подыгрывал, а с настоящим Северусом Снейпом я и не знакома! Жила в иллюзиях, напрочь игнорируя всё, что из этого образа торчало, что не укладывалось, что мешало мне обманывать саму себя! - Рука Лили, напротив, сжимается в кулак и раз за разом тычется в угол рамы - на каждой фразе, как метроном.       - Злишься? - Почти утвердительно и как-то удовлетворенно спрашивает-отмечает Фиона.       - Злюсь. И ещё. Мне. За него. Стыдно, - Лили проговаривает это четко, раздельно, отрывисто, как по раме стучит. - Как будто он сбежал - не только от меня, но и вообще. Испугался. Струсил. Захотел спокойной жизни. Я больше не смогу его уважать, восхищаться. Смотреть такими глазами, как раньше. И тогда тем более – зачем? Эта мысль помогает отпускать. Пока не очень получается, но тут, как с онейромантией - дело практики.       Лили спрыгивает на пол и тянет ближнюю к себе витражную створку - закрыть. Фиона тут же сползает с подоконника тоже и принимается помогать - чтобы вышло как можно тише, ведь Аннабэль спит.       - Это хорошо. Это лучше, чем плакать, страдать и грызть саму себя. Злись. Отпускай. Практикуйся. Но постарайся не терять головы, хорошо? И… помни, что друзья у тебя остались, ладно?