В темноте.

      Прошло около пяти часов с тех пор, как Мичи ушёл. Санзу, наплевав на своё состояние, завел байк и отправился в здание, где жил Сано, в надежде найти там Такемичи. Кулаки сжимались, злость нарастала всё сильнее и сильнее. Он винил себя из-за того, что отпустил Ханакаги одного. Если они пошли вместе, то всё было бы по-другому.       — Как ты посмел отнять у меня моё сокровище, а?! Сдохни, Харучиё. — Манджиро выстрелил в голову Санзу. Мёртвое тело бывшего наркомана упало прямо в руки черноволосому.— Нас никто не разлучит, любовь моя… Если бы Санзу был с ним рядом, было бы только хуже. Гораздо хуже. Он знал, что мог бы сделать Майки, будь они с Такемичи сейчас в его офисе вдвоём. Но в данный момент Харучиё думал только о Ханагаки. Все мысли были направлены на спасение мальчишки. • •       Голова Такемичи ужасно гудела, он приоткрыл глаза. Вновь привязан. Сначала до него не доходило, что с ним сделали и где он находится, но спустя минуту, когда пелена спала с глаз, проясняя взгляд, он хотел закричать. Слабая, но навязчивая боль, которая ранее была отброшена на второй план, начинала отчётливо прорезать сознание. Его соски были сжаты специальными зажимами, а пах был перепачкан спермой, засыхающей и неприятно стягивающей кожу. Ханагаки был в недоумении, он огляделся, напряжённо сжимая губы. На удивление запаха крови больше не было и той жуткой руки, которой в него тыкал Майки, тоже. Единственное, что его радовало. Кстати, о Майки. Его нигде не было. Но кое-что всё же привлекло внимание Такемичи. Камера. Она была включена. Она записывала на видео его. Голого, грязного и испорченного. Щеки парня покраснели. Стыд полностью охватил его, не давая спокойно дышать. Дверь резко хлопнула. На пороге появился Сано, в одних трусах и с какой-то коробкой.       — О, ты проснулся, милый. Такемучи, раз ты только мой, то я должен тебя пометить, ведь так? Вот посмотри, — белобрысый показал на камеру, объясняя, — я поставил камеру, чтобы запечатлить наш с тобой секс. Я обязательно покажу наш интим всем, кто будет посягать на тебя, а ещё, конечно же, убью этих людей. И в первую очередь Санзу. От имени друга, глаза Такемичи округлились, а страх прошёлся холодком по спине.       — Н-нет, Майки, пожалуйста. Не убивай его. Он не заслуживает смерти. Никто её не заслуживает… — голос плаксивого героя дрожал, тело изгибалось от того, что игрушки на сосках будто сдавливали его соски сильнее, делая ему больно. — Ах! — застонал Ханагаки, выгибаясь и отворачиваясь от мучителя. Сано нахмурился, бросая коробку в сторону и подходя к любимому, он схватил его за подбородок, поворачивая к себе и страстно, грубо впился в губы, просовывая свой язык в чужой рот. Такемичи отворачивался, сжимал губы, делал всё, чтобы этого мучительно-яростного поцелуя не было. Ханакаги сейчас был слабее всех людей этого мира. И морально, и физически. Он плакал, давясь своими же слезами. Он пытался думать о чём-то другом. Не получалось. Все мысли возвращались к Майки, который буквально насиловал его рот своим языком. Ему не нравилось всё это. Но нравился Майки. От этого становилось вдвойне плохо. Манджиро возбудился быстро. Он перевернул парня на живот, отцепляя ошейник от кровати, но не снимая его с Такемичи. Шлепнул его по заднице и Сано резко и без предупреждения вошёл своим членом в задницу мальчишке. Болезненный и дикий крик Ханакаги отразился от стен комнаты. Боль. Ужасная боль, разрывающая Такемичи изнутри. Он чувствовал, как мышцы ануса разрываются. Чувствовал кровь, заполняющая его вместе с предэякулятом Майки. Он скулил, плакал, задыхался. Больнобольнобольно… Глаза закрылись сами собой, но он был в сознании. Просто… Просто ушёл в себя, пытаясь абстрагироваться от всего. От Майки, которого он так любил. От боли, которую ему причиняли. От мыслей, что жужжали в его голове.       — Не смей переживать о ком-то другом, если это не я. Не смей думать о другом, если это не я! — он кричал и, брызжа слюной, яростнее толкался в парня. Но тот его не слушал. Слышал, но не слушал. НенавистьБольНенавистьБоль.       — Боже! Черт возьми, Такемичи! — Сано кончил в растраханную задницу Ханагаки, чьё тело беспрерывно дрожало. Своё достоинство мужчина не высунул, а продолжил впихивать его глубже, доставляя больше неудобства Такемичи. Камера была включена. Она записывала этих двоих влюбленных… Такемичи плакал, сжимая простынь безжизненными пальцами. Манджиро же безжалостно продолжал входить своим членом в анус своего любовника. Через некоторое время, Майки выдохся, но этого было мало. Такемичи уже засыпал, когда Сано ставил ему яркие и болезненные засосы. Засосы кровоточили. Все те люди, что посмотрят на Такемичи будут знать, что он принадлежит Манджиро Сано. Белобрысый снял игрушки с тела любовника и откинул их, ложась к нему на грудь, вяло рассматривая его лицо.       — Я люблю тебя, Такемучи. Очень люблю.