Мой наставник — Учиха Обито

      Не один в этом мире — Брат и джинчурики — Забытые чувства — Ниндзя не должен показывать слёз — Одно слово — Рвение меж двух огней — Решение Эми — Привязанности ведут к боли — Наруто в одиночестве — О смерти любви и рождении апатии — Решимость помочь — Самостоятельная тренировка — Попытка поговорить — Намерение убивать — Подавление эмоций — Обито раскрывает правду — Слёзы Эми — «Потому что ты боялась» — Эми принимает решение       Он ощутил, как тёплая радость разливается внутри. Странное и до некоего эфемерного потрясения осознание полнило его разум — он не один в этом мире. Он отыскал человека, в чьих жилах текла кровь его клана, его семьи. Перед ним стояла болезненного вида девочка, с бледной, как луна на ночном небе, кожей и выразительными тёмно-синими глазами, в которых царила лишь пустота и ужасающий экзистенциальный холод. Её взгляд был пропитан чем-то болезненным и ужасным, но не мог понять Наруто, чем же именно. Её взор был непроницаем, и Наруто мог лишь гадать, какие чувства заперты там — в глубинах души его сестры.       Она же смотрела ему прямо в глаза, словно стараясь там найти ответ на вопрос, занявший её разум после рассказа Наруто. Он был джинчурики, сиротой, и в полном, вынужденном одиночестве он нёс непосильную ношу, сломившую кого угодно на его месте, но только не самого Наруто. Но что же сделало его таким несгибаемым? Что помогло ему победить всё отчаяние, всю свою душевную боль?       Она не могла знать ответа, как бы ей ни хотелось. Она лишь ощущала, как из груди восстаёт настоящая буря чувств и эмоций, но холодный поток сознательных выводов, сделанных ещё четыре года назад, подавил этот ураган, так и не успевший вырваться из своей темницы, которой было само сердце девочки. Самые сокровенные и личные чувства, надёжно запертые под толщей льда отречения от привязанностей, ибо для неё привязанности вызывали любовь, а любовь вызывала лишь боль, когда смерть отнимала её. Лучше не любить никого, чем испытывать привязанности и в страхе лишь ожидать, когда неумолимый рок отнимет у тебя любовь.       В конце концов, ниндзя не должен чувствовать эмоций и испытывать чувств. Он всего лишь инструмент в чьих-то руках, исполнитель чьей-то воли, включая собственную. И в этом Эми видела единственный способ побороть своих внутренних демонов. Но сейчас… Смотря на счастливое лицо своего внезапно обретённого брата, она не могла понять, как он смог обуздать своих чудовищ? Как он сумел не отречься от всего и найти силы продолжать жить дальше? Неужели прошлое более ничего не значило для него? Не значили для него смерти его отца и матери, отношения к нему жителей Конохи и то мерзкое деяние, которое привело к встрече с сэнсэем — тогда, на кладбище десятого октября, ровно шесть лет спустя после той трагической ночи?       — Сестрёнка…       Это слово прозвучало словно гром и раскололо душу Эми надвое. Дыхание застыло в груди, и сердце пропустило удар. Она поджала губы, и странная, нервная дрожь раскатилась по мышцам. Одна часть неумолимо тянулась к Наруто, словно ища успокоения для своих чудовищ и той пелене безмолвного отчаяния. Другая же отвергала ту странную связь, которую ощущала Эми. Нет привязанностей. Нет чувств. Нет эмоций. Для неё это было своеобразным кодексом, по которому она жила и которому старалась следовать. Все четыре года она была уверена в непогрешимости своего постулата, но один лишь человек и одно лишь слово заставили её выйти из того устоявшегося равновесия. Волнение охватывало душу девочки, мысли в сознании носились безумным роем ос, но мелькнула одна единственная, показавшаяся ей верной: отвергнуть и эту связь, отринуть эти узы, пока не стало слишком поздно. Пока не появилась привязанность, влекущая за собой терзания души и сердца.       Она мягко и безмолвно отстранилась от него, вырываясь из заботливых объятий, и на лице Наруто появилась задумчивая неуверенность, таящая в себе страх. Что же он сделал не так, что она решила отстраниться от него? Эми отошла на два шага назад, ветер подхватил её волосы, и те легли на лицо непроницаемой тёмной завесой. Но ветер разбил эту завесу на множество сухих прядей алых волос, и Наруто увидел в глазах девочки застекленевшие слёзы, что так и не успели вырваться наружу. А вместе с ними и боль, страх, непонимание, отчаяние… И чудовищное опустошение, смешанное с чувством глубочайшей тоски и печали.       — Я не могу… — тихо прошептала девочка, поднимая оледеневший взгляд на своего брата. — Я не могу… Прости…       — Что ты…       — Любая привязанность неизменно причинит тебе боль… — Её голос слабо дрожал, и в этой дрожи читалась неуверенность и слабое стремление изменить своему решению. Но более она не желала любить кого-либо, даже саму себя. Она просто существовала, жила без цели, ведь всё, ради чего она жила, было уничтожено монстром. — Ни к кому не привязывайся и никого не люби, потому что тебе будет от этого невыносимо больно…       И прежде чем Наруто успел осмыслить её слова и попытаться ответить, вихрь пожухлых и опавших листьев поднялся невысокой стеной, окружая девочку. И спустя всего одно мгновение она вновь исчезла в Телесном Мерцании, оставив Наруто наедине со своими мыслями у серого надгробия, где своё последнее пристанище нашли их предки. Он с мрачным непониманием и в полном одиночестве смотрел на серые надгробные камни, не замечая, как последние лучи заходящего солнца пронзают небеса, прежде чем не раствориться в сгущающемся сумраке близящейся ночи. Он вновь ощутил ужасающее и болезненное опустошение, в тихой песне вечернего ветра ему слышались замогильные голоса похороненных, звавших его за собой. И незримое, стойкое ощущение невыразимых мук. Здесь словно каждый сантиметр земли, каждое дуновение ветра разило только смертельным холодом и подлинным ужасом убитых жизней.       Ему больше не хотелось находиться здесь, словно с уходом едва обретённой сестры в это место вернулось уныние и следующее за ним опустошение не физическое, но моральное. Каким же был тот монстр, что сотворил здесь столько боли? Разорвал столько связей в жизни, что его сестра решила более не иметь привязанностей и не чувствовать абсолютно ничего. Наруто лишь усмехнулся своей наивности — неужели он и в правду думал, что эта девчонка сразу проявит к нему сестринские чувства, едва лишь узнав о том, что они на самом деле брат и сестра, чьи матери были единокровными сёстрами. Бесцельно осмотревшись по сторонам и видя лишь смыкающуюся на краях поляны гряду непроходимого леса, в сумерках выглядевшего как неприступная чёрная монолитная стена, Наруто засунул руки в карманы кофты и, поглубже укутавшись в неё, он медленными шагами направился в сторону, откуда пришёл. Близилась ночь…       — Но какой бы ночь ни была тёмной, рассвет ведь всегда наступает, ттэбайо? — Слова вырвались сами по себе, и Наруто толком не понял смысла сказанного, на его лице лишь играла лёгкая ухмылка. — И я обязательно помогу тебе увидеть свет даже в таком мрачном месте, сестра…       Ловко перескакивая с ветки одного дерева на ветку другого, Наруто усиленно вглядывался в сгустившийся сумрак Приятный ветер бил на встречу ему, а по земле, в сырых ложбинах, тянулись заросли мелкого кустарника и молодых стеблей тальника. Только пышные кроны вековых деревьев непроглядной завесой мостились перед его глазами, как некая стена. «Ну и леса же здесь. В Конохе таких нет. И сколько живёт здесь она? Имя даже не сказала. А ведь она кузина. Сестра. Наши матери были сёстрами. Мы сами внешне похожи, ттэбайо. Я и она. Она здесь, она рядом. Но не со мной. Я хотел разобраться со всем. А вопросов теперь больше. А она нелюдимая такая. И глаза… Такие глаза. Красивые и грустные. Ей одиноко, я чувствую. Я понимаю. Она не привыкла. Я не буду дразнить. Обижать. Не хочет улыбаться…» — он остановился, удержал равновесие, слегка подавшись вперёд из-за инерции. Рукой прислонился к толстому стволу дерева, и второй рукой прикрыл рот от зевка. Глаза начинали слезиться из-за сонливости. «Что я должен делать? В такой ситуации? У меня не было братьев и сестёр. До этого момента. А я не один. Оказывается. А если она не хочет дружить? Тогда что? Стоять здесь? Смотреть? Ждать? Ждать чего? Улыбки? Слова? Признаний? Она не скажет. Она закрыла себя. Как дверь. На замок. А ключ куда‑то спрятала. Мы — последние Узумаки на свете. Нет-нет-нет уже всё равно я буду защищать но она не знает этого она думает что все сделают больно что если привяжешься то потом будет больно и поэтому она не привязывается ни к кому даже ко мне даже к брату всё-таки я попытаюсь юс-с-с-сь я ведь Узумаки Наруто… нарутомаки в рамэне всегда особенно вкусные интересно а как там старик Теучи готовит свой рамэн? Я не оставлю тебя здесь сестрёнка однажды мы поедим рамэн и ты поймёшь что мне не всё равно что я люблю тебя мы же одной крови да я так и сделаю попытаюсь ты поймёшь что есть я и я принимаю тебя такой какая ты есть… ведь ты — моя сестрёнка».       Мысли его, летевшие друг за другом беспрерывной кавалькадой, замерли, когда с высоты холма открылся ему вид портового городка, что был подобен золотому слитку в бездонном море ночной тьмы.       Город встретил его пустеющими улицами и несущимися потоками стылого ветра, пронизывающего всё, к чему прикоснётся. На тёмном бархате небес зажигались первые звёзды, и диск бледной Луны выходил из-за чёрных облаков, проливая бледные лучи мёртвого света на засыпающую землю.       Свернув на узкую улочку, освещаемую лишь парой фонарей, Наруто оказался у нужной ему двери. Рядом с ней стоял сэнсэй, прислонившийся одной рукой к дверному косяку и с задумчивостью глядевший в ночные небеса. Ветер трепыхал его игольчатые волосы, и в свете фонарей на правой стороне лица отсвечивали немного жутковатые тени.       — Ты нашёл ответы на вопросы, которые интересовали тебя? — наконец спросил Обито, переводя вдумчивый взгляд на появившегося ученика. Тот выглядел озадаченным и смятённым. Что-то подсказывало Обито, что встреча Наруто с той девочкой заставила его ученика задуматься о чём-то серьёзном и чересчур важном.       — Я… Я даже не знаю, как и сказать, сэнсэй… — в растерянности пробубнил мальчишка, поднимая непонимающий взор голубых глаз на своего мудрого наставника, словно желая получить ответы на свои вопросы от самого Обито. — Я… Я только узнал о том, что она является моей кузиной по линии мамы. Моя мама была сестрой её матери. Я хотел расспросить у неё о нашей семье. Узнать о том, что здесь произошло и почему она осталась здесь одна… Но… Но она просто ушла в последний миг! — Наруто растерянно пожал плечами, разводя руками в стороны. — Но я видел… Видел, какой у неё был взгляд. Такой болезненный и одинокий… И мне стало так жалко её в тот момент. Хотелось просто обнять её, утешить и сказать «всё хорошо». Но она успела убежать… Она лишь перед этим сказала, что привязанности причиняют нам боль. Что я ни к кому не должен привязываться и любить…       Обито выглядел внешне спокойным и беспристрастным, но внутренне он понимал смысл того, что сказала та девочка своему брату, прежде чем покинуть его. Земля на этом острове была пропитана смертью и болью. Столько жизненных уз было разорвано здесь годы назад, выжигая после себя болезненную пустоту мрака одиночества и отчаяния, смешавшегося с навязчивым страхом потерять вновь. Как же Обито понимал эти чувства, ибо, потеряв дорогого человека единожды, ты лишь сильнее начинаешь переживать за других. Эта боль медленно стихала, но страх за узы привязанности, за любовь, связывавшую людей воедино, становилось действительно страшно. Ведь там, где смерть соберёт свою жатву, неминуемо будут разорваны узы любви и привязанности. И придут боль и тяжёлая скорбь, терзающие сердца даже спустя годы и десятилетия. Обито отчётливо понял, что вызвало подобное решение: смерть всех в одночасье. Смерть, которая разрывает все связи, оставляет всё лучшее в прошлом, суля лишь неизвестное и полное опасений будущее.       У неё не было иного выбора, кроме как отринуть всякое чувство привязанности, всякую эмоцию и в этой пустой, бессмысленной жизни и дальше влачить своё существование, не видя радости и горя во всём, что окружает тебя. Это… просто всепожирающая пустота одинокого существования. Бездна, нещадно пожирающая все чувства, оставляя после себя только равнодушие. Но можно ли переменить это мировоззрение? Возможно, ему удастся изменить эту хрупкую связь, создать между ней и Наруто узы? Убедить в том, что привязанности хоть и могут вызвать боль, но разве любовь не станет от этого только сильнее?       — И я не понимаю её слов о привязанностях… — вкрадчивый тон Наруто вырвал Обито из несущихся размеренным потоком раздумий. Он стоял одиноким силуэтом посреди пустой улицы, залитой жёлтым светом фонарей. — Разве любовь может нам сделать больно, даттэбайо?       — Не сама любовь, но смерть, отнимающая у нас по-настоящему близкого нам человека… — Обито говорил твёрдо и уверенно, но в голосе его сквозила сочувственная печаль, и беспристрастный взор смотрел на мертвенно-бледный шар Луны в небесах. — Это подобно узам, цепи, которая связывает нас воедино. Но смерть подобна молоту, разбивающему эти узы. Она уничтожает эту сокровенную связь, и с потерей приходит боль. Но теряя абсолютно всё в одночасье, когда каждая связь неумолимо уничтожается, когда рвутся узы со всеми, кого ты любил, — это рождает истинное отчаяние. Пустоту, которая убивает цвет самой жизни, вызывает скорбь, влекущую за собой лишь равнодушие к самой жизни: собственной и других. Это… апатия в чистом виде.       — Но я хочу помочь ей, даттэбайо! Мы — последние Узумаки! И даже не так, она — моя сестра, я должен попытаться помочь ей, а не стоять на месте и бездействовать! — бойко прострочил Наруто, полный решимости помочь той девочке победить все свои переживания и увидеть в этой серой пелене реальности цвета жизни. Вновь познать радость. Осознать то, что ты далеко не безразличен другим людям, что есть те, кому ты действительно дорог. — Я хочу поговорить с ней ещё раз! Она ведь… даже не знала радости… не ела вкусного рамэна, не разрисовывала заборы, ттэбайо…       — Желание помогать другим — это то, чего в действительности не хватает стольким людям. И помогать не из корысти, а ради самой жизни. — Обито с гордостью, чистой и искренней, смотрел на своего ученика. Наруто и сам, толком того не понимая, начал проникаться идеями Обито, постепенно меняясь в характере. — Но людям можно не только помогать, но и менять их силой своего слова, не силой лишь одних поступков и нашего сострадания. — Наруто лишь обвёл пространство глазами. Снова эти непонятные лекции от наставника. — Если все люди вокруг связаны незримыми узами самой жизни, самого того обстоятельства, что каждая из жизней равна другой, мы можем использовать эти связи. Наша воля и наши слова способны изменить очень многое. Ты должен научиться понимать людей, понимать их мотивы и менять их в лучшую сторону силой своего слова. Но не ради корыстной выгоды и стремления к господству, а ради чего-то большего. Ты должен пытаться разглядеть в людях хорошее. Это поможет тебе создать крепкую связь — цепь, к которой будут присоединяться новые звенья и у самого начала которой будешь стоять ты…

*******

      Отдалённый раскат грома заставил Эми разлепить налившиеся за время сна веки свинцовой тяжестью. Она перевернулась на спину, тело её едва дрожало от неведомой лихорадки, настигшей её в одночасье. Она слышала, как на улице беспристрастный ветер колышет бурьян и раскачивает кроны деревьев, окружавших святилище, которое теперь являлось для неё домом.       Она хотела было вновь предаться снам, но какая-то странная, почти невыразимая тяжесть истязала её душу; неясная лихорадка продолжала терзать её тело. Поминутно она вглядывалась в скудный интерьер своей комнаты, но воспалённый взгляд ни за что не желал зацепляться; иногда же ей казалось, что стены начинают сжиматься и давить на неё. Взгляд её на мгновение уткнулся в убранный алтарь, который венчала белая ваза, но чувства растерянности и тяжёлой неопределённости заставили Эми отвернуться в смежную сторону — туда, где в стене находилась раздвижная дверь — сёдзи. Она была чуть приоткрыта, и в комнату проникал прохладный ветер, но Эми словно и не ощущала этой прохлады; и лихорадка полностью снедала её. Дыхание её застревало в груди; солнечное сплетение налилось тяжестью, а сердце билось так быстро, что чувствовала она глухую вибрацию в висках; рукой она провела по лбу — на ладони блестели крохотные бисерины пота.       В таком длительном и помутнённом состоянии рассудка она лежала час, бесцельно разглядывая потолок над головой. Веки её порой желали сомкнуться, и очертания уже почерневших от времени стропил сливались в однообразное тёмное пятно, но чувство бескрайней растерянности вновь и вновь поднималось в душе её и опутывало своими чарами; порой же она хотела встать с футона, одеться и выйти на улицу, но тело сейчас ей казалось бессильным настолько, что любое движение, любая мысль о движении воспринимались с особой тяжестью. Веки её дрогнули и медленно сомкнулись от навалившегося душевного бессилия, но приглушённый раскат грома вновь вырвал её из чарующих уз сна и казался ей теперь громким, словно удар молота о наковальню. «Что со мной?» — мысль мелькнула в помутнённом разуме, как вспышка метеора в небесах; она перевернулась на бок, и взгляд Эми теперь упирался в чернеющий коридор. «Почему мне так плохо? Опять эта тяжесть в груди. Будто камень привязали. Это из-за него, этого мальчика. Наши матери были близнецами. Я поняла это, когда увидела фотографию Кушины-сан. А она… Она немного отличается по внешности от мамы. Но в то же время очень похожа. Мы тоже с ним похожи внешне. Просто я не заметила сразу. Я хотела его… Не должна была. Это из-за тебя, отец. Мы одной крови, но… Нет, так не должно быть. Любая привязанность однажды причинит боль. Так будет лучше для всех. Я смирилась… Но если бы Тоширо был здесь… Но его нет. Никого нет, только это старое святилище, этот скрип половиц, как будто кто-то ходит, но здесь никого нет. Эти руины, этот холод, эта пыль и я… Я… пыль… Никого не осталось…»       С усилием она всё же приняла сидячее положение, но укутавшись в одеяло — лихорадка по-прежнему истязала её, а лоб покрылся лёгкой испариной. И ощущение какого-то презрения к собственной персоне внезапно сгустилось в душе девочки — она едва не прикончила своего кузена, хотя даже внешнее сходство — первое, что должно было броситься в глаза, должно было остановить её; хотела, чтобы он, тогда ещё незнакомец, лежал у её ног и истекал кровью.       Мир за пределами лесов был чем-то чуждым и совершенно неясным, только смутные воспоминания иногда всплывали в разуме; и судорожная, лихорадочная улыбка исказила её лицо — насколько же слабой она теперь стала; все убеждения и догмы, которым она старалась следовать, оказались настолько слабыми и несущественными, что один мальчишка своим присутствием выбил её из, казалось бы, давно устоявшегося равновесия.       Нет. Не просто мальчик. Её кузен. Её кровь. Возможно, во всём этом мире больше для Эми человека роднее, чем он, нет. И она желала ему смерти — ни в чём неповинному ребёнку; желала предсмертных мучений. Ночь после этого она старалась утешить себя этими образами. Губы её теперь перекосило от сильнейшего чувства отвращения — ей нравилось думать об этом, представлять это зрелище. «Нет… этого не должно быть. Я не могу. Не должна. Не стану. Разве нормально? От крови… от страданий… чувствовать себя так легко? А он лежит на земле, у моих ног. Один удар — так говорил отец. А я хочу больше. Как когда он истязал животных. Мучается? Ему больно. Нет. Нет. Это неправильно. Только не с ним. Он хороший человек. Я вижу, чувствую. Он не заслуживает этого. Какая же я дура… Нельзя было с ним…» — но, отогнав всякую мысль, она стянула с себя тёплое одеяло и поднялась с постели. Неторопливо огляделась по сторонам — в холодном воздухе по-прежнему витали крупные частички пыли; чувствовался лёгкий запах сырости, и кое-где на стене можно было заметить небольшие пятна плесени. Она неторопливо надела старое кимоно и шорты, но даже эта столь привычная одежда почему-то вызывала какую-то неприязнь; с пола она подняла лежавший рядом с футоном свёрток, и, взяв его на руки, раскрыла сёдзи и вышла на улицу. Холод по-прежнему властвовал в воздухе, но ветер заметно утих, а дождь, судя по всему, переместился далеко на юг. Хмурый и равнодушный взгляд Эми скользнул по вековым камфорным деревьям, окружавшим строение, и даже вид привычного пейзажа вызывал у неё некое отвращение. Глубже укутавшись в кимоно и чувствуя прохладу, она села на краю энгавы и положила свёрток рядом, а затем развернула его. Внутри этого плотного куска ткани всё время лежал небольшой кусок завяленного мяса. Эми взяла небольшой ножик и отрезала маленький ломтик, положила в рот и начала жевать, но даже привычный вкус казался теперь настолько блёклым, что она сразу отложила пищу в сторону.       Это состояние угнетало её; она лишь медленно завернула мясо обратно в ткань, оставила свёрток рядом с футоном и, прихватив с собой катану, лежавшую тут же, рядом, вышла в тёмный коридор. Половицы неприятно скрипели под лёгкими шагами девочки, то и дело ей казалось, что из тёмных и пустых комнат к ней обращаются безмолвные взгляды, но мысли об этом тонули в хаотичном потоке чувств и переживаний иного толка. Порой она останавливалась и поднимала глаза к верху — где в потолке зияли дыры от провала кровли — всё же этому строению было много лет и за ним уже давно никто должным образом не ухаживал. «Однажды, наверное… придавит меня так… и я больше никогда не проснусь», — с мрачной ухмылкой подумала она, глядя на остатки обвалившейся кровли. Неспешно вышла на улицу — сквозь разбитую временем и стихией брусчатку пробивались стебельки молодого тальника и пожухлой травы. Слегка поёжилась от холода, но ей он уже не казался столь сильным — организм, кажется, давно привык к этому. Она подошла к одной старой и уже изрядно покосившейся постройке, зашла вовнутрь и вышла спустя несколько секунд с соломенным манекеном; перед глазами представали всё те же однообразные ритуальные постройки, но уже давно пустующие за своей ненадобностью.       Пересекая площадь перед строением, она остановилась и оглянулась через плечо — то ли от странного и тревожного предчувствия, вновь накрывшего её с головы до ног, то ли от свиста ветра в пустых окнах, отчего он походил на потусторонний крик какого-то неведомого существа. Отвернулась; теперь перед ней стелилась небольшая каменная площадка, от которой далеко вниз, к подножию холма, уходила старая каменная лестница. Сходя с неё, то и дело Эми вглядывалась в окружение с каким-то странным усилием, в то время как лихорадка, кажется, начала терзать её лишь сильнее. Под подошвами её сандалий хрустели опавшие листья, а голые ветки, трещавшие этой ночью от страшного ветра, сплетались в причудливый, но в то же время жуткий узор, который напоминал её сильно искажённые, высушенные человеческие кости. Ей вспомнилось, как однажды после такого же сильного дождя она шла по краю одного оврага; края этого оврага начали обваливаться от её поступи и едва не утянули её за собой, если бы вовремя она не отпрыгнула. Когда же подошла посмотреть, что там — увидела торчавшие из песка кости — череп, рёбра и руки. Судя по ветхой, почти развалившейся одежде и заржавевшему протектору, это был шиноби Киригакуре. Теперь она понимала, что каждая её прогулка — прогулка по костям. Кровь лилась реками, и это изменило всякого, кто застал ту бойню.       Когда же наконец она спустилась вниз, перед ней в небольшом отдалении предстали остатки крепостной стены и двух башен, что некогда были вратами лежавшей в руинах деревни. Над острыми вершинами холмов плыли серые облака, и диск солнца лишь едва-едва выглядывал из этой пелены. По сырой земле вились ручьи и лужицы; ветер гнал по ним опавшие листья. Переступая их, она вошла на территорию руин деревни — всё тот же однообразный, тревожно тихий пейзаж безжизненных развалин того, что могло быть, но того, что никогда уже не произойдёт. Не знала Эми — была ли то воля высшей силы, или клан обрёк себя на уничтожение за совершённые ошибки, только теперь не всё ли равно? Когда от прекрасной деревни осталась одна груда камней, а от всего клана — два ребёнка, только недавно узнавшие друг о друге? Или же… нет, — она осекла эту мысль, — тот клан, в котором росла она, был совершенно другим, нежели тот, который едва не истребили во время Второй Мировой Войны шиноби. Спустя полчаса она пересекла руины Узушио и направилась к береговой линии местной реки. Камни под её ногами с глухим стуком сдвигались в стороны от шагов, слух доносил шёпот ветра и далёкий вороний крик. И, наконец, из-за пепельно-серой тучи выглянуло солнце. В миг Эми ощутила, как стылый воздух наполняется жаром; судя по тому, что бело-золотистый шар висел над южным горизонтом, время уже склонилось к обеду.       Лёгкое помутнение не отпускало её, а этот жар после холода, казалось, только сильнее ударил по ней. Эми почувствовала, как её ноги слегка дрожат и подкашиваются, но усилием воли она смогла устоять. Впереди ровной серой линией стелился берег, усыпанный мелкой и крупной галькой; иногда из-под камней то тут, то там торчали обветренные и обесцвеченные обломки деревьев. Справа начинался пологий откос к кромке кристально чистой речной воды, а слева возвышалась лесная опушка. Здесь она и решила остановиться — поставила манекен из соломы так, чтобы он не заваливался, а затем отошла и сконцентрировалась на своих ощущениях. Едва уловимое, но уже привычное тепло разлилось в её теле. Она подняла свою катану, но кисти её рук заметно дрожали; ей почудилось, что тяжесть всего мира свалилась ей на плечи. Стоило бы отложить тренировку? Однако Эми отмахнулась от этой мысли — уже всё равно. Может, только так она сумеет избавиться от этих чувств, которые с вчерашнего вечера истязали её во сне, этим утром и продолжают истязать сейчас. «Успокойся. Просто успокойся. Плевать. На него. На всё. Просто тренируйся. Ты должна. Ты не чувствуешь. Ты — шиноби», — мысли звучали как мантра, и она, крепче стиснув рукоять катаны в забинтованных ладонях, сорвалась с места как молния. Один лёгкий и выверенный взмах разрубил манекен на две равные части по диагонали. В мгновение она почувствовала даже какую-то лёгкость в теле, а перед взором, вместо снопов, сплетённых в человеческую фигуру, она видела окровавленные конечности, органы и растекающуюся кровь. Иногда она замечала это — как находит на неё странное состояние, подобное плотному туману, и возникает желание причинить кому-нибудь вред. Но всеми фибрами своей души она старалась отторгать эту идею; стоя над одним из обрезков манекена, вдруг ощутила она, как внутри всклокотала злоба, и она грубо отшвырнула от себя соломенный обрезок. А затем нашло чувство стыда и разочарования — даже тренировка не помогла; эта навязчивая, жгучая и бесстрастная лихорадка не отпускала её. В груди снова возникло ощущение тяжести, а тело начало заваливаться на бок. Катана с приглушённым лязгом выпала из ослабшей руки, но звук этот казался Эми настолько далёким, словно их разделяли сотни метров. Дыхание её участилось; сердце громко стучало в висках, как будто внутри головы работали молотом. Ноги её в мгновение словно потеряли всякую опору, тело завалилось назад; волосы двумя бесформенными хвостами взметнулись в воздух, и затылок ощутил тяжёлый удар, а взор запеленало тьмой…

*******

      — В… в …дке? — сквозь острый, режущий шум в ушах Эми расслышала приглушённый, будто под толщей воды, мужской голос.       Она нерасторопно распахнула веки — высоко над ней, словно прутья клетки, сплетались в причудливых очертаниях сухие и голые ветки деревьев. По гладкому и безоблачному небу проплывало облако, но с тонкой синей полосой посередине, будто оно было расколото надвое. Она попыталась было встать, но сразу не смогла — тело ощущалось абсолютно пустым, безвольным. Состояние было подобно некой кататонии. Ослабшей рукой она коснулась лба, нет, ткани на нём. С неким непониманием она сжала кусок увлажнённой тряпки и поднесла к лицу. Просто кусок ткани тёмно-синего цвета. Ничего необычного. Но кто?       — Ты в порядке? Как себя чувствуешь? — Она выпустила тряпку из ослабших пальцев, с усилием приняла сидячее положение и прислонилась спиной к стволу дерева позади. В паре метров от неё стоял тот самый мужчина со шрамами на лице, который недавно помешал ей убить кузена. Он стоял на месте, едва уловимый ветерок колыхал полы его плаща, а сам он с нескрываемым и тревожным сопереживанием смотрел на неё. Только Эми не отвечала ему — она упрямо смотрела ему в единственный глаз, и взор её принял какой-то равнодушный и даже пренебрежительный оттенок. Глаза её, казалось, выцвели почти до черноты. — У тебя была лихорадка… Возможно, тебя сморило от резкой перемены погоды…       — Не берите в голову. Это уже не ваша забота, — говорила она тихо и вкрадчиво, но в голосе отчётливо слышалась почти ничем не прикрытая грубость. — Спасибо, что оттащили в тень и сбили жар, — сказала она, поднявшись на ноги и прихватив катану, — но могли бы просто пройти мимо. Мне уже не привыкать шарахаться в обморок посреди улицы…       — Тогда, наверное, тебе стоило бы высыпаться лучше. Усталость может взять верх в самый неподходящий момент, — с мягкой улыбкой произнёс Обито. Во взгляд сразу бросалась неестественная бледность кожи её лица и тёмные мешки под глазами.       — Не вам обо мне заботиться.       — Возможно…       — Что «возможно»? Я не понимаю, чего вы хотите? Пришли сюда вместе… с ним, моим кузеном. Что вы здесь пытаетесь найти? Чего вы добиваетесь?       Она посекундно озиралась по сторонам — от растерянности, смятения и желания уединиться; но лихорадка, кажется, не до конца отпустила Эми.       — Его зовут Наруто Узумаки, меня — Учиха Обито, — учтиво произнёс Обито, игнорируя грубую интонацию молодой собеседницы. — И мой ученик пожелал отправиться сюда, чтобы найти своих возможных родственников.       — Нашёл, — с нескрываемым сарказмом обрезала Эми. — А теперь что?       — Полагаю, лучше бы было спросить у него самого.       — Не дождётесь, — сказала Эми.       — Ты, верно, не пытаешься даже понять, что он хочет для тебя всего самого лучшего, — Обито прошёл мимо неё, развернулся и теперь смотрел в раскинувшиеся за рекой холмистые дали, сложив руки за спиной. Эми стояла на месте, ветер трепал сухие волосы, а она с холодным презрением смотрела на фигуру мужчины. — Пойми, для него ваша связь уже стала священной. Он с детства рос один — без родителей, семьи… Одно лишь то обстоятельство, что у него есть сестра, значит для него больше, чем ты можешь представить. Он любит тебя… любит так, как никого другого.       — Пусть разлюбит. Привязанность неизменно обернётся страданием. Лучше никого не любить… даже себя. Пусть он считает… что здесь никого не осталось. Только эти руины и пыль.       — Но я вижу перед собой вполне себе живую представительницу клана Узумаки, — флегматично произнёс Обито. — Значит, жизнь здесь продолжается…       — Ничего здесь не продолжается после того, как пришёл монстр, — равнодушно сказала Эми. — Вам разве не ясно? Я — единственное, что осталось от здешних Узумаки. Только мне повезло выжить…       — А что же с чудовищем?       — Оно… ушло, — растерянно проговорила Узумаки.       — Разве всё так однозначно? — Вопрос Обито заставил Эми невольно вздрогнуть, и она вновь подняла взгляд на него. — Но почему же только ты? Узумаки известны невероятными запасами чакры и жизненной силой. Именно поэтому они лучше всего подходят для…       — Наш клан выродился, вот и всё, — леденяще спокойно ответила девочка. — Постоянное кровосмешение в попытках сохранить чистоту крови… Материк тоже далеко… Коноха не успела придти на помощь… И врагов было больше. Мы были обречены. Вслед за другими кланами. Сенджу ведь тоже почти исчезли? Одни только Учиха и остались… — На губах её медленно расплылась какая-то лукавая усмешка. — Учиха обучает Узумаки… Живи мы в Сэнгоку — меня бы за такие слова повесили на ближайшем дереве.       — А я не поверю, что ты до конца подавила в себе все чувства, — вкрадчиво произнёс Обито. Он наконец повернулся к ней, и на лице его царила мрачная задумчивость. Но стоял он неподвижно, и только ветер трепал его волосы. Эми хотела что-то сказать ему, но не смогла — сил, словно даже на такую мелочь, уже не хватало. — У тебя не было другого выбора. Потому что ты боялась… Боялась снова полюбить, привязаться… И снова вкусить эту адскую боль… — Стоя напротив него, Эми вновь почувствовала тяжесть в сердце; она потупила глаза в землю, и голос мужчины казался ей вновь каким-то приглушённым. — Но движет тобой не только страх привязанностей и потери… Ты ненавидишь… Ненавидишь собственную участь, ненавидишь свою судьбу и тех, кто обрёк тебя на неё, ненавидишь себя за свои слабости… Ты сделала свой выбор, не сомневаясь в том, что он верный, что он поможет победить твои раны, изгнать призраков прошлого, отказавшись от всяких чувств и привязанностей. Но ныне ты видишь иное отражение. Ты видишь своего брата — джинчурики, вкусившего ненависть, вкусившего одиночество и боль… И ты не понимаешь, почему он не дал сломить себя? Почему он видит жизнь там, где другие видят смерть? Видит человека там, где другие видят монстра? И это заставило тебя выйти из того хрупкого равновесия. Ты слышишь отдалённое эхо из прошлого и настоящего. Твою душу гложат сомнения. Твой разум желает знать лишь одно: почему он не отрёкся от всего? Почему он нашёл силу там, где ты видишь слабости? Почему он не разорвал все узы? Как он сумел исцелить свои раны и отринуть свою боль?       — Я… Я не понимаю… — Эми подняла на него воспалённый, лихорадочный взгляд. Временами она чувствовала слёзы, но старательно подавляла это желание, но сейчас ей казалось, что все те последние крохи душевных сил оставили её. — Я никогда не пойму… Наруто… Он… Другой… Всё, чему учили меня, — убивать.       — Нет, он понимает. Он знает, что такое отчуждение. Ровно как и ты понимаешь его чувства… — понимающе промолвил Учиха. — Он был близок к краху, когда узнал о том, что в нём запечатан Девятихвостый. Только теперь он понял причину того отношения, которое испытывали к нему большинство жителей Конохи. Он мог отринуть всё — все свои чувства, надежды, эмоции и переживания; он мог уподобиться зверю, но не стал… И знаешь, почему? — Но она не ответила ему; губы Эми едва заметно дрожали, а сама она отрицательно покачала головой. — Потому что у него всегда была надежда на лучшее. Что бы с ним не сотворила нанесённая когда-то рана, он знал, что эту боль можно исцелить, если двигаться дальше. И он видит, как плохо тебе. Он хочет помочь. Потому что он знает, какие страдания несёт одиночество.       Но не могла она уже ответить ему. Чувство растерянности полностью овладело девочкой; пальцы её снова разжались, и катана рухнула на песок под деревом. Губы её задрожали пуще прежнего, и впервые за долгие годы она ощутила жгучую влагу на своих щеках. Невыразимая печаль отразилась в её глазах, тяжесть сотрясла внутренности, силы — душевные и физические — покинули Эми. Она рухнула коленями на холодный песок; пыльцы её сжались, оставив борозды, а на песок одна за другой капали и разбивались прозрачные слезинки. Плач овладел ею, и она не стала противиться ему с той самой поры, как на её руках умер Тоширо; с той самой поры, когда она приняла для себя единственно верное решение — подавить все чувства и эмоции. Быть такой куноичи, какой её хотел видеть отец.       — Видишь? — Обито подошёл к ней, встал на одно колено. Эми подняла заплаканные глаза на него. — Там, где умирает любовь, где умирает жизнь, там рождаются ненависть и апатия… Но как долго ты будешь ненавидеть себя? Как долго ты будешь апатичной к самой себе? Ко всему, что ты пережила? Ты никогда уже не станешь прежним человеком, но подсознательно надеешься, что придёт время, когда ты станешь вновь самой собой. Прежней. Не знавшей горечи страданий… — Обито замолчал на мгновение, взглядами пересекаясь с Эми. — Истинное исцеление душевных ран происходит после принятия. Это знаменует начало твоего роста. Чего бы ни сотворила с тобой эта рана, ты не будешь прежней. Ты такая, какая ты есть, к лучшему это или к худшему. И принятие этого может привести тебя к обретению новых сильных сторон… Ты должна принять для себя иные истины, ибо отречение от эмоций и разрыв всех связей не даст тебе ничего, кроме зияющей пустоты отчаяния и одиночества. Только приняв свою истинную суть, ты сумеешь увидеть свет во мраке. Ты действительно научилась быть шиноби. Да. Но теперь научись быть человеком…       Эми не проронила ни слова. Обито несколько мгновений смотрел на неё, прежде чем развернуться назад. Его тихие, почти неслышимые шаги заставили Эми вырваться из пелены несущихся раздумий. Она безмолвно подняла потяжелевшую голову, ощущая сухость на щеках и как спокойный ветер колышет её волосы. Он был наставником Наруто. Он научил его тому, чему не учат остальные наставники.       «Ты боялась… И ты боишься. До сих пор…» — Тело её замерло будто в оцепенении, ветер медленно трепал волосы. И слёзы, медленно, одна за другой, как ножи резали её щёки. «Я лгала себе. Зачем я сделала это? Нельзя было… Даже чувства к Тоширо. Клан… отец, ремесло, месть — уже плевать. Я дорожила только им. Только тобой, братец. И забыла. Я предала его. Себя. Будь проклято чудовище… Будь всё оно проклято. Я себя подвела, не их. А ты… Ты хоть раз делал что-то ради других, отец? Я не подводила тебя. Я подвела лишь себя. Я не должна была забывать. Не должна была подавлять. Я — не ты».       Воспалённый взгляд с каким-то странным сосредоточением взирал на удаляющуюся фигуру мужчины, но что-то внутри подсказывало Эми: это её, возможно, единственный шанс изменить хоть что-то.       — Постойте… — Тихий, но наполненный эфемерной надеждой на лучшее голос Эми заставил Обито остановиться. Он медленно повернулся к ней, и взглядами пересекся с сапфировыми глазами девочки. Но в них не было прежней скорби и холодной отстранённости. В них Обито видел нечто большее — видел человечность, видел эмоции и чувства. Видел силу. Видел то, чего сама Эми не могла увидеть, но желала. — Прошу вас… научите меня, как научили Наруто… — Она отвесила ему почтенный поклон, её губы слегка дрожали от волнения. В ушах стоял гулкий стук собственного сердца, и слёзы желали вновь прыснуть из глаз. — Прошу вас. Научите меня, как научили его… Позвольте мне стать вашей ученицей… Ваши учения теперь будут моими учениями. Моя жизнь…       — …лишь в твоих руках. Твоё решение — лишь тебе принимать и нести за него ответственность. — Обито подошёл к ней и высокой тенью возвысился над сгорбленной фигурой девочки. Она встала перед ним на колени, склонив голову в поклоне и всем своим сердцем надеясь на то, что он возьмётся учить её. — В тебе я вижу потенциал стать не столько выдающейся куноичи, сколько узреть то, как жизнь торжествует даже там, где была лишь пустота и могильный холод. Но присмотрись к тому, что находится в твоей душе, и тому, что окружает тебя. Ответ ты сыщешь в той жизни, с которой тебя связывают узы не только кровного родства, но и самого предназначения. Ты сыщешь ответ в этой жизни, тебе нужно присмотреться и понять. В этом будет твой первый и главный урок…