Шипы сиреневых роз растворятся в темноте

За долгие и мучительные годы обучения в школе, я усвоил единственно важный урок: если у тебя есть что-то, чем ты дорожишь— защищай это до последнего вздоха, иначе твоя жизнь будет пустой и бессмысленной. Поэтому я вырос достаточно сильным, чтобы бороться, и достаточно умным, чтобы избегать ситуаций, в которых борьба не поможет. Когда мне было десять, наша мать перешла с алкоголя на наркотики, и уже через год её жизнь оборвалась от передоза, под кухонным столом. Я стоял, закрыв рукой глаза Юну, и долго смотрел на её остывающее тело, но почему-то во мне так и не зародилось грустного чувства утраты. Быть может, я не сожалел о ней от того, что не помню ни единого слова, которое она бы произнесла в трезвом уме, ни одного хорошего или хотя бы ничего не значащего слова в мой адрес. Ни разу она не обняла меня и не потрепала по волосам, кроме дня, когда она была пьяна сильнее обычного, и опиралась на мою голову, чтобы дойти до дивана. Так я стоял, разглядывая синяки на её руках, пока не почувствовал, как мои пальцы намокли от слёз всё ещё светлого и ранимого Юна. Вернувшись домой, отчим тоже долго смотрел на тело в кухне, прежде чем вызвать скорую, а после, подозвал нас к себе. Он произнёс фразу, что отпечаталась на мне как клеймо на всю оставшуюся жизнь: —Что ж, мальчики, теперь пришла, наконец, моя очередь вас любить. Вы узнаете какой я нежный и тёплый отец, а я узнаю какие вы благодарные и послушные дети. Первые секунды я стоял в недоумении: как это- "пришла очередь... любить"? Разве бывает очередь для любви? Но как только Юн сделал шаг в его сторону, я одёрнул его. Ко мне пришло осознание того смысла, который вложил этот мужчина в свою фразу. И я ответил: — Папа... позволь, прошу, только мне испытывать твою любовь, я обещаю быть послушным! Он ещё совсем маленький. Ответом мне было молчание. Затем отчим поднялся, сделал несколько резких шагов в нашу сторону, что заставило моё сердце сжаться от паники, открыл двери и выпроводил брата из комнаты. Я так и остался стоять на одном месте, закрыв глаза и пытаясь ни о чём не думать. Тот единственный дорогой мне в этой жизни, человек, остался в безопасности, а значит битву я уже выиграл. Что случится дальше— уже не так важно. Грозный, басовитый голос продолжил звучать в моих ушах: — Раз уж ты пообещал быть послушным, делай всё, что я тебе скажу, иначе я разочаруюсь, а тебе будет очень больно. Усвоил?... хорошо. Теперь же иди и ляг на кровать. Я повиновался ему. Он подошёл к комоду и достал от туда четыре предмета: ножницы, изоленту, резинку для волос, принадлежавшую матери, и широкий кожаный ремень. Спустя несколько секунд его отделял от меня один только бортик кровати. Голос зазвучал вновь: — Открой глаза и посмотри на меня. Каждую клетку в моём теле заполнил страх. Я не решился послушать его, это была буквально невыносимая просьба. Голос прервался, и я услышал как ремень рассекает пространство, затем появилась ужасная боль. Место, чуть выше пупка, куда пришёлся удар, горело и ныло. Мои глаза открылись, наполненные слезами, посмотрели на его морщинистое, грубое лицо. Не помню точно, но кажется от боли, я не удержал в себе мочу, хотя отчим остался доволен моим послушанием. Кошмарные воспоминания того дня на этом не закончились. Он стянул с меня штаны, затем разрезал шов на трусах, сорвал ткань, скомкал, и затолкал в рот. Отрезав большой кусок изоленты, он заклеил мой рот от уха до уха, а после взял резинку, обмотал её максимально туго, вокруг моего, ещё не сформировавшегося полностью члена, и перевернул хрупкое тело на живот. Я не мог кричать, но когда его шершавый, толстый палец вонзился в меня и пробивался всё глубже и глубже, задержал дыхание, чтобы не издать ни единого громкого звука, чтобы он не решил, что я сопротивляюсь, и не избил меня до крови, снова. Когда же в моей попе оказалось уже два пальца, стон начал вырываться сам по себе, и меня спасала только мокрая подушка под лицом. — Обопрись на колени и держи ноги - приказал он мне. Звук расстёгивающейся ширинки и уходящее от боли сознание- вся любовь, которую я почувствовал в тот день. Рваные, резкие движения толстого и длинного члена, вбивали мои внутренности куда-то в мозг, на протяжении нескольких часов, и неоднократно заполняли меня густой спермой. В определённый момент, я перестал что-либо чувствовать. Мне хотелось только отключиться поскорее, и забыть всё это, как ужасный сон. Когда же он наконец закончил, моей наградой было пустое молчание, удаляющиеся шаги и звук захлопывающейся двери. Все последующие дни были подобны этому. Отчим сказал мне: —Если ты сбежишь, я не стану сильно сожалеть, ведь у меня есть ещё твой брат. И после школы я дожидался его прихода, и мы уходили в дальнюю тёмную комнату, за дверь со скрепящим замком. Иногда он заставлял меня использовать рот, иногда говорил, что моя дырка нуждается в прочистке, приматывал руки к кровати и вставлял в меня старую, пыльную швабру, а потом двигал вверх-вниз, и оставлял меня в таком состоянии на час, после чего возвращался и снова заполнял меня спермой. Изредка, он говорил мне: —Сегодня ты был хорошей маленькой сучкой, умеешь не разочаровывать папочку, после чего, как всегда уходил к себе. Каждый вечер я хотел умереть. Мне было страшно, больно и мерзко. Но я знал, что делаю это ради Юна, а значит всё так, как надо.