Девяносто два дня.

Cause baby something beautiful's dying

You lost that lovin' feelin'

      Помню, когда на уроке этике в начальной школе нам рассказали, что мы можем продать свою жизнь. Мне было десять, как и всем тем, кто учился со мной. Мы даже не умели думать своей головой. Наша учительница, женщина лет тридцати, может младше, спросила, что-то в этом роде: «Вам говорили, что жизнь человека нечто незаменимое и она ценнее, чем что-либо. А если выразить ее в денежной единице, сколько стоила бы жизнь?»       Женщина встала в задумчивую позу, замолчав на секунд двадцать. Еще держа мел в руках, она спиной уставилась на доску. По мне, ее вопрос некорректен и неправилен.       В это время все учащиеся сидели и размышляли над вопросом. Так как всем нравилась красивая, умная и молодая учительница, одноклассники хотели сказать то, что походит на комплимент. И вот, одна всезнайка класса подняла руку: «Я читала, что за всю жизнь рабочий тратит около ста до двухсот миллионов вон. Поэтому, я думаю, что жизнь человека находиться в этом диапазоне»       Многие засмеялись и заахали, другая часть класса выражала скуку и выглядела сытой подобным по горло, большинство не любило девочку. «Быть может, взрослый так бы и сказал. Можно считать, что стоимость жизни человека равна сумме денег, которую он потратил. Но мне хочется, чтобы вы все отошли от этой теории и такого образа мышления. Так, давайте сделаем по-другому. Аллегории нетрудны для понимания» — сказала учительница, выдавив улыбку на ответ девочки.       Никто не мог понять, что преподаватель рисует на доске. Быть может, это был человек, а может был и след жвачки на чём-либо. «Это нечто неизвестного происхождения. У него больше денег, чем ему пригодиться. Оно хочет жить, как человек. Поэтому и жаждет купить жизнь человека. Проходя рядом с людьми, оно спросит: «Не хочешь продать свои годы, которые мог бы прожить?»       На этом она завершила свой рассказ. «А что будет если согласиться и все-таки продать свои годы?» — поднял руку самый серьезный мальчик в нашем классе «Естественно ты умрешь.» — резко отрезала учительница — Если даже ты будешь отказываться, то это существо все равно будет приставать к тебе: «Достаточно и половины, продай мне тридцати из шестидесяти оставшихся годов. Мне нужно».       Тогда я сидела и слушала ее рассказ, рукой подперев подбородок: «Понятно» — читалось у меня во взгляде.       Случись у меня такое, у меня могло и появиться желание согласиться на такую азартную сделку. Но у меня есть предел. Думаю, что насыщенная и короткая жизнь будет предпочтительнее длинной, но при этом пустой. «И еще задание: данному существу, которое желает жить, забирая годы у людей, необходимо оценить стоимость вашей жизни. Мне бы хотелось узнать, что вы об этом думаете и соответственно ваш ответ. Обсудите между собой» — и в классе поднялся гул. Но участия я не могла принять. Ведь такой ребёнок, как я — становится никчемным и мерзким типом, который способен ответить на каждый вопрос, даже если дело касается ценности жизни.       Я просто делала вид, что данная тема меня вообще не интересует и просто ждала, пока пройдет время, смотря в окно или на одноклассников, болтая ногой. Мне довелось услышать разговор детей, которые сидели передо мной. «Думаю, что вся жизнь около трехсот миллионов…»       Тогда я подумала, если их жизнь по триста миллионов, то не окажется странным, если моя будет три миллиарда. Уже не смогу вспомнить, на что было похоже обсуждение, скорее всего на балаган. Но то, что спор от начала до конца был безрезультатным, могу сказать с точностью. Это очевидно. Такая тема не проста для учеников начальной школе. Наверно, и взрослый бы с трудом ответил на него.       Тем не менее, я отлично помню одну девочку, у нее были такие мрачные пугающие перспективы на будущее, которая настаивала на своем. Очень яростно: «Нельзя дать цену жизни человека.» — повторяла из раза в раз она.       Ну да, если бы была возможность прожить ее жизнью, то я бы точно не назначила цену.       Шут класса, который найдется в каждом классе (в этом я уверена более чем), рассуждал таким же образом: «Если бы у вас появился шанс прожить мою жизнь, вы бы даже и сотни вон не заплатили бы.» — этой фразой он рассмешил абсолютно всех. Даже учительница усмехнулась.       Я бы согласилась с его суждениями, но все же кое-что меня раздражало. Паренек знал, что стоил бы больше окружающей его кучи серьезных людей, но в то же время он смеялся над этим. Очень самокритично, однако.       И так, учительница сказала, что правильного ответа нет, но своего рода верный ответ существовал точно. Ведь когда мне было двадцать, я продала свою жизнь и узнала ее стоимость.       Будучи ребенком, я хотела стать кем-то известным, считала, что буду впереди всех и лучше по сравнению сверстников. Но я живу здесь. Здесь нормально, когда безнадежные родители, рожают таких же детей, которые в будущем совершат эту же ошибку. Получается, что-то вроде своего замкнутого круга. Который навряд ли исчезнет.       Я смотрела на детей, окружающих меня, свысока, не могла похвастаться ни скромностью, ни умениями. Само собой, одноклассники были очень черствы по отношению ко мне. Мне всегда удавалось получать высокие балы на тестах, но единственной я не была.       Так могла и Суджин, вышеупомянутая девочка — всезнайка.       Благодаря ей я не могла бы быть первым номером, а благодаря мне по-настоящему первой не могла стать и она. По крайне мере, это все выглядело, словно мы соперничаем. Или что-то типа того, на нашем уме всегда было только то, что мы должны обогнать друг друга.       Но, с другой стороны, мы всегда понимали друг друга. Я понимала ее без малейшего недопонимания, так же и она.       Поэтому мы всегда и были вместе.       Мы с раннего детства играли вместе, наши дома находились напротив. Думаю, выражение друзья детства, сюда отлично бы подошло. Но оно точно не для нас. Наши родители очень тесно общались. Когда мы ходили ещё в детский сад, то мои родители приглядывали за ней, когда ее были заняты и наоборот. Ещё тогда мы видели в друге другу только соперников, но и своя договоренность у нас была — при родителями делать вид, что мы друзья. Это был наиболее благоприятный выход.       Наши отношения состояли из щипков и все тому подобное, а перед родителями мы выглядели, как обыкновенные лучшие друзья. Но, возможно, это и было правдой отчасти.       Одноклассники не любили Суджин по таким же причинам, что и меня. Она тоже смотрела на других детей с высока и была уверена в своих способностях. Поэтому ее и игнорировали в классе, словно ее нет. Как призрак. Как пустое место.       Наши дома стояли, так скажем, на холме и вдалеке от домов одноклассников. Это была отличной отмазкой, чтобы не ходить в гости. «Я живу далеко» -скажешь это, все поймут, лишних вопросов не было.       Лишь только умирая со скуки, мы ходили к друг другу. Не потому что хотели, а просто так надо.       Наши родители проводили время вместе во время фестивалей и Рождества, чтобы не заставлять их нервничать и волноваться, я и Суджин проводили время вместе.       Я тогда думала, что быть с ненавистным «другом детства» лучше, чем получать снисходительность со стороны одноклассников.       Школа стала тем местом, где наша целеустремлённость потихоньку умирала. Очень частые доставание нас стали проблемой для меня с Суджин.       Женщина, которая учила нас с третьего по шестой год обучения, знала об этом проблеме. Покуда это не стало хуже, она оберегала нас от того, чтобы рассказать родителям. Узнай наши родители, что нас обижают в школе, ситуация не как бы не изменилась. Они бы не повлияли на это. Поэтому учительница пыталась создать для нас место, где мы могли бы забыть о жестокости.       Главная наша проблема, по-моему мнению, это то, что мы не можем нормально улыбаться. Когда я пыталась хоть как-то напрячь мышцы, то словно мое «я» уходило от меня, да и выглядело это довольно странно. Суджин, наверно, ощущала тоже самое. Со всем классом смеяться у нас не получилось, даже если ситуация требовала хоть малейшей улыбку, то мы даже бровями не поводили.       На самом деле, мы были очень дерзкими и важными, поэтому наши одноклассники дразнили нас, когда мы вели себя нахально.       Но это было не единственной причиной, почему мы не смеялись вместе со всем классом. Мы с Суджин были, словно цветы, которые пытались цвести в другое время года. Думаю, понятно.       Я отчётливо помню наше десятое лето. Когда девушка шла с сумкой, которую раз десять бросали в мусорку, на мне была надета футболка с несколькими надрезами на ней. Мы сидели на ступеньках храма и ждали.       Мы наблюдали за ежегодным фестивалем. Узкая дорожка к храму была заполнена разными тележками, тянулись два бумажных фонаря. Они заливали все вокруг красным тусклым светом.       Мы обе молчали.       Мы с Суджин сидели и ждали то, что поймёт нас.       Девочка неожиданно встала, когда солнце практически скрылось. Отряхнув юбку, она устремила свой взгляд куда-то вдаль. «Наше будущее будет прекрасным.» — она сказала это так, будто констатировала факт, который только что осознала. «Насколько далеком будущем ты имеешь в виду?» — поинтересовалась я, зажмурившись от солнца. «Не скоро, но и не далеко.» — Суджин сделала паузу — Десять лет примерно» «Хм, десять лет, » — повторила я, — нам уже будет двадцать» Нам этот возраст казался таким взрослым. Она продолжила: «Нечто будет с нам летом. Что-то хорошее. Но только через десять лет. Мы почувствуем радость за то, что вообще живем и жили до этого. Будем известными и богатыми. Смотря назад, на нашу школу, то в головах наших возникнет мысль: «Эта школа нам ничего не дала, а ученики были тупицами. Обучать их было ошибкой. Но начальная школа была худе всех и вся» «Да, это правда. Она полна дураков и отвратительна.» — согласилась я. «За эти десять лет мы должны стать богатыми. Настолько, что одноклассники просто умрут ввиду зависти.» «Будут кусать губы.» — продолжила я, усмехнувшись. «А если не будут, то это им ничего и не стоило это.» — тогда Суджин улыбнулась. Ее улыбку я запомню навсегда.       Ее слова я не посчитала утешением. Такое будущее нам гарантировано, я была в этом уверена. Она была в этом уверена.       Хотя, нам и не обязательно становиться известными. За эти десять лет мы все равно превзойдём наших одноклассников. Заставим до самого конца сожалеть за то, что они так к нам относились и за их отвратные поступки. «Наверно здорово быть двадцатилетним.» — Суджин поставила руки за спину и посмотрела на небо — Десять лет и нам будет двадцать. Только я чувствую, что не смогу выйти замуж.» «Почему?» «Мне многое не нравится в этом мире, тем более мои стандарты. До них мало кто дотянет. Не думаю, что смогу сохранить брак.» «Согласна, со мной тоже самое.» — девочка опустила голову.       Выражение, окрашенное закатом, казалось мне до боли зрелым. «Слушай, — Суджин посмотрела прямо в мои глаза, но потом быстро отвела взгляд в другую сторону, — когда нам будет двадцать, если как бы это позорно не было, мы не найди себе пару, — девочка прокашлялась, — если такое случиться, мы будем на задворках общества.хотела бы ты остаться со мной?»       Она засмущалась, ее голос изменился. Прежде я никогда не видела ее такой. «Хах, да» — ответила я.       Как бы глупо это не было, но даже, когда наши пути разошлись, я все помню о нашем обещании. Даже когда парень или девушка выражали хоть некую симпатию, я отказывала им.       Уже десять лет прошло с того момента. Те времена были по-настоящему прекрасными.