плоть и стебли

      Грубые ботинки готовы сделать еще пару шагов в степь — совсем немного осталось — еще пару, и еще, еще… Потом обратно — к станции — и домой, в Горхонск… Ночью в степи тревожно. Даже Артемию.       Бурах закрывает глаза, сосредотачивается и прислушивается — поет-шепчет твирь, тянутся под землей линии, сплетаясь между корнями. Гаруспик борется с усталостью и голодом, но уже чувствует, как бушует где-то в теле чумная инфекция. Только в голове болезненно пульсирует одно слово, одна мысль, вытесняющая все другие и ясно дающая Бураху понять, почему сейчас он должен остаться в степи, собирая твирь. Долг, принятый вместе с наследством у Оспины. Так что теперь, как не повернуть, этот город — Его. Он единственный, (с учетом самодура Данковского и чудной девчонки), кто может действительно остановить эпидемию. Только он, видящий линии, слышащий, зрячий, владеющий знаниями менху, сын Исидора Бураха.       Когда адреналин кончается, Артемий падает на колени, пачкая их глиняной землей. Степной воздух перемешивается с воздухом боен и затуманивает сознание. Дыхание тяжелеет, будто в легкие насыпали песка. Бурах знает — если упадёт сейчас — не сможет встать вовеки. Знает, но не может противиться. Не поднимается с колен.       Тело опускается на грубую траву. Неприветливую. Лежа на спине, Гаруспик вдыхает полной грудью горький запах твири и долго-долго думает об отце, о детстве в Горхонске, о Бакалавре и Самозванке, о детях из списка, о судьбе этого чертова города и приходит к мысли, что Горхонск больше похож на предсмертный бред, во тьме которого то и дело будто мечутся тени-галлюцинации во время инсомнии. Накрывает трансцендентным чувством, которым то ли хочется насладиться, то ли поскорее от него избавится. Мысли внутри черепной коробки мечутся хаотично, разрываясь и снова сходясь в логические цепочки, но получается все равно как-то абстрактно, отвлеченно.       Гаруспику в голову приходит мысль о том, как не повезло ему родится замкнутым в этом теле. Как не повезло было проснуться однажды в теле человеческом, больном и смертном. Хрупком и слабом. Кому нужна кровь, когда вся она может вылиться из вен? Кому нужна плоть, которую так просто разорвать?       Артемий не замечает, как из открытой раны на спине льет кровь, густая, как патока, напитывая недружелюбную холодную землю. Мать Бодхо на это откликается, посылает из своих глубин стебли твири. Они рану распарывают, протыкают кожу сильнее, и, стремясь проникнуть глубже в тело, рвут жилы. Злобные и ненасытные. Питаются кровью. Бурах бы сказал что это невыносимо больно, если бы тело не онемело от шока. Твирь можно приручить, научится с ней обращаться и под рукой человеческой она станет почти послушной. Если только не потерять над ней контроль.       Бурах предпринимает пару тщетных попыток приподняться на локтях, но нечто тянет его туловище назад. Травы растут, медленно заполняя кровяные капилляры, прорастают в венах. Душат изнутри, обволакивая легкие — становится невыносимо больно дышать.       Росток бурой твири вырывается наружу из тела, проткнув его насквозь, где-то в районе сердца. Бурах сливается с землей и считает минуты, до того как горькие нити трав оплетут его порченое сердце. Только тогда боль постепенно утекает из раны.       Земля не принимает его. Поглощает, убивает, но не принимает.       Ветер в степи воет злобно, потусторонне. Перед тем как навсегда закрыть глаза, где-то в этом вое Бураху удается различить отзвук далекого поезда.