Согрей меня своей любовью

— Дайн, ты вызываешь подозрения у всего Монда, — Кэйа осушает очередной стакан вина и с наслаждением прикрывает глаза. В таверне как всегда шумно, но ему этот шум даже нравится. В воздухе витает запах горького вина, что дурманит разум и его тело окончательно расслабляеться. — Мой принц, мне не важны подозрения в мою сторону. Мне важны вы и то, что вы себя убиваете, — Дайнслейф вздыхает, но все же занимает стул напротив и смотрит как Кэйа наполняет бокал вина и ему. Он не пьёт. Но ради принца выпьет. Горький вкус разливается по горлу и если бы он был обычным человеком, его бы точно вырвало. Что же принц нашёл хорошего в этой отвратительной жидкости. — Убери эти формальности, они ни к чему. Здесь я не принц, — монотонно проговаривает Кэйа, сводя брови на переносице, хмурясь лишь от одного упоминания кто он на самом деле. Кэйа ненавидит то, кем он является. Ненавидит быть принцем уже давно павшей страны. Ненавидит быть последней надеждой. Ненавидит просто быть. Он бросает взгляд на стойку, и ему кажется что привычная улыбка спадет к чертям, потому что слишком невыносимо, не найдет он больше сил держать на этом мерзком и лживом лице что-то на подобие улыбки. Он должен был привыкнуть к этому, но почему-то где-то в груди невыносимо болит. Дилюк, стоящий за барной стойкой, как и прежде протирает стаканы, смотря таким взглядом, наполненным презрением и недоверием. Рука готова вот-вот взять рукоять меча, чтобы защитить и уберечь город и самих жителей. От кого он черт возьми пытается защитить? Город будет в безопасности. Кэйа поклялся — сдохнет, но не даст бездне поглотить его дом. Ему не поверят даже если он попытается объясниться, поэтому молчит, молчит и молчит пока душа разрывается с желанием выпустить всю эту боль. Но это не страшно. Дилюк потом наверное поймет, возможно даже простит и сможет в пустоту, но сказать «я люблю тебя». Хотя плевать, что будет после. Кэйа не собирается больше оправдываться, не собирается добиваться хоть какой-то реакции со стороны названого брата. Он устал. Возможно год назад он бы так не сказал, возможно год назад было легче, возможно год назад Кэйа был еще в силе терпеть. Сейчас же убиться хочется от этого его взгляда и молчания каждый раз, когда Кэйа пытается с ним поговорить, посмеяться, пошутить. Потому что шутить это единственное, что ему осталось. Ах да, ещё и до безумия любить и ждать когда чёрт возьми станет легче. Глаз покалывает. Но Кэйа научился это игнорировать. — Ваш глаз… — начинает Дайн, хмурясь из-за не очень красочных мыслей. Кэйа приходит в себя, увереннее натягивая улыбку и переводит взгляд на собеседника. Дайн ему не верит. Он все видит. Он научился читать своего принца как открытую книгу. — Однажды он заморозит все ваши чувства, когда боль, которую вы так отчаянно скрываете под тысячами цепей, выйдет наружу, вы не сможете больше что-либо чувствовать, ваша мать была жестока когда сделала это. Подумайте об этом. Я переживаю о вас, мой принц, — У Дайнслейфа строгий голос, но нежные и мягкие на вид черты лица. Кэйа бы подумал что тот вовсе и не является тем кто пережил гибель своего народа. Не смотрел смерти в глаза. Не он собирается отомстить и сам пролить кровь миллионов невинных людей. Кэйа издает смешок из-за игнорирования его просьбы, он не сможет рассказать ему что дело совсем не в глазе и себя он потеряет по другой причине. Молчание - то что Кэйю всегда спасало. Дайну бесполезно что-либо объяснять, так было всегда. И Кэйа даже не имеет право забирать у него надежду на то, что он встанет на его сторону, вернётся туда откуда его выгнали, дав клеймо надежда. Ему правда очень смешно, расхохотаться на всю таверну хочется. Он, и выпустить свою боль? Да ни за что, как бы сложно и невыносимо это не становилось с каждым днём. Он умрет клоуном и безобразником. Пусть все после его смерти будут говорить как о самом смешном и весёлом рыцаре Мондштадта, чем как о предателе и лжеце. Если конечно Дилюк не решит раскрыть все карты, рассказать Джинн самый главный секрет Кэйи, который тот так отчаянно и с усердием скрывал. Тогда скорее всего все его старания и годы службы в Ордо Фавониус, который стал ему по истине родным, будут напрасны. Но это уже будет не так важно. Ему бы узнать поскорее какие планы у бездны и суметь вовремя ринуться в бой и дать хоть немного времени Тэйвату. Все справятся, но уже без него. Он так и останется предателем, но уже для своей страны, и ему откровенно на это плевать, ведь его не спрашивали хочет ли он быть той самой последней надеждой. Он был ребёнком, который просто хотел тепла и любви. И Мондштадт ему это дал, жаль только Кэйа был и продолжает быть воплощением лжи. — Моя боль хорошо закована, Дайнслейф. Не стоит об этом думать. Прошу оставить меня, — Кэйа неожиданно серьёзен, он смотрит грубым и злым взглядом на хранителя ветви пытаясь буквально им сжечь до тла. Ему не нужна его забота. Больше не нужна. Дайн ничего не говорит. Только кивает головой, украдкой смотрит как Альберих наполняет очередной стакан вина и, улыбнувшись злому до чёртиков бармену, покидает таверну. Кэйе становится одиноко, глаза саднит от недосыпа, и хочется вырвать себе сердце, которое бьется как бешеное от какого-то страха или возможно боли. Кэйа забыл, как понимать свои собственные чувства. Он не любит быть один, но почему-то сам к этому одиночеству стремится. Почему-то казалось, что чувствовать эту пустоту намного легче чем бояться каждый раз привязаться и с болью отпускать. Он помнит. До малейших деталей помнит, как больно давались ему слова правды в ту ночь и как больно было смотреть в пустые глаза. Он предал, оставил Дилюка одного. Который в итоге выбрал это одиночество, безразличие и ненависть. Рагнвиндр определенно его ненавидит. В тот день Дилюк потерял свою семью, и Кэйа виноват в этом. Не успел. Не спас. Не поддержал, когда это было так нужно. — Кто это был? — слышится тихий, спокойный, но в то же время полный ненависти голос. Кэйа пьяно усмехается. Было ожидаемо, что Дилюк придёт с расспросами. — Это так важно? — Кэйа смотрит издевательски, выводит из себя, заставляет наполниться злостью, которая и так сжигает душу. И никто из этих двоих не понимает зачем. Кэйа считает, что так легче, как всегда. Но он определённо врёт самому себе. Легче никогда не становилось. Дилюк думает, что Альберих идиот. Возможно так и есть. — Отвечай мне. Я не хочу играть в твои игры. Ты знаешь. Одно неверное движение с твоей стороны, на месте я сидеть и просто наблюдать не стану, — кровь в жилах бурлит, и Дилюку кажется что он ударит этого наглеца прямо сейчас на глазах у всех пьяниц. — Убьёшь меня? — неожиданно даже для самого себя произносит Кэйа, и Дилюк вздрагивает. Злость уходит, по телу проходят мурашки, а в душе что-то давит, но он не может понять что именно. Дилюк забыл как понимать свои чувства. Становится тихо, таверна пустеет. — Чего замолчал? — в таверне на несколько минут снова зависает тишина, слышно лишь как закрывается дверь за последним посетителем. Никто не знает, что сказать. Или знают, но усердно отказываются это произносить. Потому что так легче. Просто молчать. — Все в порядке. Возможно будет проще если руки в моей крови будешь пачкать не ты. Я не позволю тебе меня убить, братец, — Кэйа смеётся и, шатаясь, встаёт со своего места собираясь уходить. — А Дайн просто друг. Он путешествует по миру, ищет приключения, новые знания и знакомства. Не думай о нем плохо, но он тот ещё зануда если честно, — Кэйа хихикает и выходит из душного помещения. В таверне наступает тишина, лишь тяжёлое дыхание хозяина по ней расходится. Кэйа вдыхает холодный воздух улицы, чувствуя капли дождя на своем лице. Дышать становится легче.