Лакримоза

      Рейган сидел на стуле, прикованный сзади наручниками. На свешенной вниз голове были сплошь опухшие гематомы и кровоподтёки из ран. Интересно, его ещё тогда разукрасили или уже здесь допрашивали с пристрастием? Как бы там ни было, Гай всё утряс. Во-первых, потому что за него просили таврийцы, много таврийцев, включая им же раненного майора. Им бы не простили казни их местного героя. Во-вторых, и это было главное, Штриган спас ему жизнь. И как и было оговорено, посодействовал подавлению восстания. Гай покачал головой. Нет, именно он и остановил его. А он, Гай, содействовал, и лишь когда отошёл от шока.       Дверь в тёмную камеру открыли, и Гай зашёл внутрь. Протянул руку драгоценному таврийцу, своему спасителю.        — Идём. Ты свободен, — сказал Гай, пока надзиратель расстегивал наручники за его спиной.       Рейган увидел протянутую руку в маленьком пространстве, которое не загораживали опухоли вокруг глаз. Почувствовал, как его собственные руки освобождают. Хорошо. Он уже натёр кровенные мозоли. К запястьям снова прилила кровь, и Рейган пожал руку императора.       Шли наружу. Отсиженные ноги грозились подкоситься в любой момент, и Рейган прихрамывал на правую ногу, которой особенно досталось.        — Я всё уладил. Уссла Хассин и другие дали показания. Тебя признали невиновным.       Рейган молчал. Как же, невиновным! Ведь он мог убить куда больше, если бы его не остановили. Ему не место в армии. Его место в психушке. Поэтому он и не пытался оправдаться в допросной, его били в живот, по яйцам, по ногам, по голове… Говорили, что он убил шестерых, четверо из которых эсперийцы. Он во всём сознался и покаялся.        — Неужели вам фсё равно на упитых? — шепеляво спросил он и почувствовал, как задрожали его губы, как скоро присоединятся и зубы.       — Каких убитых? — Гай остановился и внимательно посмотрел на него. — Ты ранил двоих, Хассина и нашего Эсмиральда, затем тебя скрутили. Эти двое выжили.       Рейган широко раскрыл глаза, насколько позволяло его «новое лицо» и посмотрел вверх на лицо императора.       — Но в к-хамере мне с-хазали…я упил шестерых.       — Шестерых, значит?! — Гай, видимо, что-то понял. — Хорошо, я узнаю, кто у тебя дежурил. Это ложь! — крикнул он, и воробьи, сидящие на входной двери, разлетелись в стороны. Гай открыл дверь на волю. Рейган ощутил лёгкое дежавю. Хотя в прошлый раз всё было совсем не так…       Гай провожал его в медчасть — как минимум, нужно было вправить ему челюсть обратно. Рейган шёл нетвердой походкой, хромая от боли в паху.       — А как… Кхи-ёра? Она в-ф порядке? — спросил он у уходящей вперёд спины императора. Тот ничего не ответил, продолжая идти.       — Я спращиваю… — снова предпринял он попытку.       — Замолчи! — пригрозил Гай и остановился, сжимая кулаки. Рейган заметил, как его плечи заходили вверх-вниз.       — Идём! И не задавай лишних вопросов, — приказал Гай. Рейган ускорился, чтобы успевать за ним, пока тревожные мысли проникали в голову. ________________________       Гай не верил своим глазам, застыв в дверях гаража. Его словно огрели чем-то тяжёлым по голове: настолько сильным был шок.        — Что там? — спросил охранник, обошёл Его Величество и тоже застыл на секунду перед тем, что стояло посередине комнаты.        — Матерь божья… — вырвалось у него.       Сглотнув слюну и переступив через свой бессознательный страх, Гай сделал шаг вперёд, ещё один, прошёл на середину комнаты и остановился. Перед ним сидел Майер. Прикованный к стулу, побитый и наполовину раздетый, он застыл в позе с не то приподнятой не то опущенной головой. Взгляд пустых остекленевших глаз смотрел прямо в душу. Чем дольше Гай смотрел на него, тем хуже ему становилось. На щеках Майера осталась свернувшаяся кровь из глаз, а кровь из носа и уголков губ запачкала голые ключицы и грудь. Распухшие вены на лице и шее всё ещё были напряжены, как будто в последнюю минуту он тягал тяжести. С этими растрепанными волосами и кровоподтёками на лице, он походил на побитого пса. Но всё-таки взгляд у него был такой, будто он что-то очень сильно хотел сказать.       «На что он смотрит? Что он хочет сказать? Неужели он меня видит?», — недоумевал Гай. Ему становилось жутко при этой мысли. Ведь Майер точно не дышал. Одёрнув себя, он опустил взгляд и стал осматривать убитого со всех сторон: запястья и голени пронзали большие гвозди, торчащие с обратной стороны ножек стула. На посеревших кистях не хватало одного пальца, остальные были переломаны и торчали в разные стороны. Гай сглотнул. «Да какая мне разница!», — напрасно пытался он убедить себя.       На правой руке был полностью оторван рукав. Гай развернул локтевой изгиб к свету и увидел множественные следы уколов и огромный синяк по центру. Его передёрнуло. «Даже ты не заслужил такого», — подумал он, и снова взглянул в лицо своего главного врага. Своего когда-то дорогого друга. Своего…       — Поищи гвоздодёр! — приказал Гай охраннику. — Нужно освободить его. Сам он не спускал глаз с Майера. Почему он молчит? Почему не называет его ослом? Почему не язвит, как обычно? Почему не поучает, как именно нужно освобождать его? Почему его лицо застыло? Гай не мог понять.       Охранник обнаружил гвоздодёр на столике с инструментами и присел вместе с ним на корточки, целясь в гвозди на в руках. Гай просто кивнул: он приближался к ступору. Земля уходила из-под ног с каждой минутой ожидания…       Раздался рев гвоздодёра, мерзкий звук отрываемой плоти, и охранник избавился от первого гвоздя. Майер слегка покачнулся на месте. Гай встал ближе. Охранник извлек второй гвоздь, и Майер медленно повалился вперёд, будто бревно. Гай поймал его своим телом, и руки сами потянулись обнять его, чтобы он не упал. Гаю показалось, будто в этот момент он услышал вздох облегчения. «Не сходи с ума!», — приказал он себе, с трудом сдерживая внезапно нахлынувшие слёзы. Когда холодная голова Майера прислонилась к его груди, Гай понял, что это самая страшная минута в его жизни. Он крепче сжал руки на его спине — она была также холодна. И сам Гай вскоре похолодел от ужаса.       «Нет!», — подумал он, только сейчас до конца осознав произошедшее. «Нет!», — подумал он, крепче прижимая к себе Майера. Воспоминания давно ушедших лет пролетели у него перед глазами. С ранних подростковых годов и до самых лучших… Да, ведь самые лучшие были тогда! Они были молоды, полны сил и дружили как не разлей вода. И тяжесть последних лет в разрыве и предательстве моментально вклинилась в повествование, добив его окончательно.       Гай плакал, не в силах остановиться. Сам не помнил, как прижал к себе голову Майера, разглаживая ладонью спутанные волосы, перепачканные в липкой крови. Последний раз он так плакал на похоронах матери. Их матери, что сильно любила букву «Г»…        — Ваше Величество? — в недоумении спросил охранник. Но Гай был безутешен. Он не мог вымолвить ни слова: рыдая, он прижимал к себе Майера, как если бы тот был жив. «Какой же я идиот!», — думал Гай. В памяти всплыли все разы, когда Майер пытался помириться.       Предательство почти пятнадцатилетней давности, душившее в нём всё лучшее, теперь казалось таким незначительным, таким бессмысленным, не стоявшим выеденного яйца…       Гай плакал, плакал, плакал… Однако Майер молчал.       «Как же так?», — вопрошал Гай, свешиваясь сверху туловищем и касаясь лбом холодного лба. «Как же так, брат?». _______________________       Дитхарт сидел в поезде в пустом купе. Слава богу, он отбил себе одиночное место! Хотя Кристиан всё равно обещал «завалиться» к нему в обязательном порядке.       Солнце вставало всё сильнее, ласково поливая песочные равнины и засеянные поля синих и сиреневых цветов. Дитхарт вперился в них взглядом, стараясь не думать о том, что случилось пару часов назад. Из соседних купе раздавалось веселье. Шум, гам, распитие спиртных напитков!       Дитхарт стукнул кулаком по столу от бессилья. Слёзы брызнули у него из глаз. Хотелось напиться и забыться!       Шум празднования становился всё сильнее. Дверь в его купе с треском развинулась, и внутрь ворвался Кристиан с золотой шоколадной медалью на груди и бумажной короной на голове. За его спиной подсматривали и похихикивали эсперийцы.       — Вон! Я не хочу вас всех видеть! — крикнул Дитхарт, встая с места и указывая рукой им на дверь. — Убирайтесь! — пнул он ногой пластиковую бутылку, которую кто-то в угаре успел просунуть ему в купе. Дитхарт отметил, что они все в полном угаре.       Кристиан жалостливо поднял руки, как бы говоря «сдаюсь», и повернулся к «зверям».        — Отвалите, ребята! Я ненадолго! — объяснился он им, и закрыл дверь купе перед их носом, защелкнув на деколду.       — Тебя я тоже не желаю видеть, — процедил Дитхарт сквозь зубы, сжимая вместе кисти рук до боли. Вот бы убить его! Ну почему он не может?        — А ты чего такой грустный? Член сосал невкусный? — спросил с усмешкой Кристиан, развалившись в кресле напротив. Дитхарт потёр кисти друг о друга, думая о том, как его желание вырастает в геометрической прогрессии.       — Расслабься, приятель, ты теперь один из нас! Тебе некуда деваться! — высказался Кристиан. И стал жрать какие-то сладости, которые носил с собой в детском игрушечном бочонке. Дитхарт тяжело вздохнул и выдохнул. «Ничего, скоро он уйдёт», — подумал он.        — Должен тебя разочаровать, — чавкал Кристиан. — Твоя пассия — та ещё проститутка! Мы её все по два раза. А она ничего — совсем не против была! Представляешь? — искреннее удивлялся Кристиан, будто ребёнок, дорвавшийся до новой игрушки, и продолжал чавкать. Дитхарт поднялся из-за стола. Как его достал этот цирк! Он сейчас выкинет его из купе, и будь, что будет!        — Куда это ты? — Кристиан подскочил следом, подпрыгнул к нему сбоку и обнял его локтём за подбородок с такой скоростью, что Дитхарт не успел даже моргнуть. «Он что, под кайфом?», — подумал он, не в силах выпутаться из железной хватки церанца.        — А ну сядь, придурок! — приказал Кристиан, снова приняв своё взрослое обличие. Дитхарт повиновался.       — Если хочешь доехать в целости до своей семейки, слушайся меня! Или ты забыл, кого надо бояться? — сильнее сжал он ему горло.       — Не забыл! Лиса…! — выдавил из себя Дитхарт.       — То-то же! — довольно сказал Кристиан, чуть ослабляя хватку, чтобы Дитхарт мог дышать, но не более. — Слушай сюда! Я расскажу тебе занимательную историю! Женщины просто ужасны. Ты любишь их, а они… Моя мать была такой же проститукой, как твоя пассия. Спала со всеми подряд! Ей было всё равно с кем, и ей было всё равно на меня. Я видел это каждый день.       Кристиан выдохнул. Дитхарт слушал, но слова главного шпиона утекали куда-то сквозь его сознание. Он вовсе не хотел это слушать, это знать. Его трясло от гнева.       — В детстве я был очень красив, — продолжал Кристиан со вздохом. — Настолько, что некоторые её мужики хотели попользовать и меня. И она позволяла им. И позволяла довольно часто. Женщины просто ужасны, да? Я убил её, когда мне исполнилось пятнадцать. Кровь текла рекой, — мечтательно закрыл он глаза.       «Грёбанный садист! Мне неинтересна твоя жизнь!», — подумал Дитхарт, готовясь извернуться и скинуть с себя тушу шпиона.       — Интересно, зачем я тебе всё это рассказываю? — снова перешёл на детский тон Кристиан. Затем резко выпустил его, прошёл, как под кайфом, до своего сиденья, взял разноцветный бочонок со сладостями, и закинул в рот сразу горсть, довольно пожёвывая. «Должно быть это и есть приправа», — подумал Дитхарт, рассматривая разноцветные конфетки.       — Прости-прощай! — бросил Кристиан, закрывая дверь купе.       Прошло полчаса после его ухода, а Дитхарт до сих пор не мог прийти в себя от этого гнусного ощущения его присутствия. Словно его изваляли в грязи с головы до ног. Дрожь пробрала его. Стало холодно, несмотря на жару и отсутствующий кондиционер в купе. «Мы её все по два раза», — вспомнилась ему реплика. Дитхарт закрыл лицо ладонями и зарыдал. Ради чего он всё это делал? Ради чего придумал этот план? Ради чего подставил Гай? Ради чего убил Гилберта?       Сердце кольнуло с новой силой. На него снова смотрело его бледное измученное лицо. Таким несчастным он видел его лишь однажды. Дитхарт убрал руки от лица. Ему чудилось, что они всё в крови.       — Она умрёт из-за тебя, — всплыли его слова в ушах и зазвенели. Дитхарт закрыл уши ладонями, прижал, что есть мочи. Кажется, отпустило. Он снова посмотрел в окно. Тёмно-синее поле проносилось мимо них. Он понял, что больше не один. В отражении стекла ему мерещился Гилберт.       — В аду, достану тебя, и убью! — кричало отражение.       Дитхарт покаялся. Он встал на колени и молился, преклоняясь окну, словно так мог что-то исправить. Старая детдомовская привычка дала о себе знать. Он плакал и молился, без конца просил прощения.       На подъезде к Цере, Дитхарт обнаружил себя пьяным в стельку, лежащим в обнимку с довольно ухмыляющимся Кристианом. Он в ужасе дёрнулся, но тяжёлая голова не дала ему делать резких движений, и он опустился обратно от головокружения. Кристиан преспокойно потянулся, зевнул и встал с него.       — Вставай! Приехали! — приказал он, снова потянулся и вышел из купе.       «Какого дьявола?!», — подумал Дитхарт, в глазах застыли слёзы.       Он с трудом помнил, как спускался из вагона, как его усадили в автомобиль. Была ночь. Церанский воздух отдавал затхлостью и пылью дорог. Дитхарт пришёл в себя, лишь когда его повели под конвоем на третий этаж многоквартирного дома. Дверь раскрыли и втолкнули его внутрь, следом поставив чемодан с его немногочисленными вещами. Помощники Кристиана ушли, закрыв дверь, и стало тихо. Дитхарт смотрел в темноту.       Мария щёлкнула светом в прихожей и вздрогнула при виде него. Льюис тотчас узнал её. Она совсем не изменилась. Длинные белоснежные кудри, маленький нос, испуганные большие голубые глаза. Он сделал шаг к ней, обнял за спину и рухнул на колени, залившись рыданиями.       Марии пришлось опуститься вместе с ним.       — Льюис…? Это ты? — осторожно спрашивала она, поглаживая его по спине. Тот обнимал её так крепко, что у неё засаднили рёбра.       — Хвала небесам, ты жива! — выдавил он из себя. — Слава богу! Я так переживал…       «Переживал? Ты? В своей Эсперии, за тысячи километров? Конечно! Как же. Мне пришлось такое пережить из-за тебя! Ты у меня ещё попляшешь!», — подумала Мария, скрипя зубами. Она ему устроит сладкую жизнь!       — Мамочка! Что там? Кто это? — раздался заспанный голос Анночки. Мария поспешила сделать доброе лицо.       — Анночка… А это наш папа! — с особым ударением сказала она. Мария почувствовала, как Льюис мгновенно охладел к ней, ослабил объятия, и чуть ли не откинул её в сторону, на четвереньках проползая по полу к дочери.       — Анна… Доченька, — услышала она его нежный голос за спиной и лёгкий чмок.       — Папочка! — взвизгнула от радости Анночка. — Какой ты весь белый! А почему ты стоишь на коленях? Ты хочешь покатать Анночку, как большая лошадка? Анночка всё время просила маму, но мама не хочет!       Мария обернулась на них, пылая ревностью. Как они посмели так хорошо проводить время без неё!       — Конечно, дочка. Папочка покатает тебя. Залезай! — подставил спину Льюис.       — Вперёд! А-ха-ха-ха! — командовала Анночка. — Быстрее! Направо!       Мария со злостью смотрела на потасканный пиджак Льюиса. А ведь Анночка во всём свежем! Опять придётся стирать!       Двое весельчаков укатили на кухню. Мария пошла следом. «Что это ещё?», — подумала она, глядя на полосу капель, тянущуюся вплоть до кухни. Она зашла на кухню, и Льюис во главе с Анной «поехали» на неё тараном. Мария весело увернулась и пошла ставить чай, пускай поздней ночью. «Всё ясно», — злорадно подумала она. За тот короткий миг она увидела лицо Льюиса, обливающегося слезами, словно бульдог в собственной слюне. «Ты всё такой же жалкий слабак! Я раскатаю тебя, как блин, и брошу. Точно также, как ты бросил меня!», — подумала она, добродушно разливая чай по чашкам.       Они сели втроём за стол. Анна показывала Льюису свои рисунки, а Мария с интересом рассказывала про школу Анны, прощупывая почву и планируя вить из него новые верёвки. Но что-то пошло не так. Внезапно Льюис застыл с чашкой на полпути, руки затряслись, он поставил её обратно, и ничего не говоря, ушёл на балкон и закрылся там. Мария стучала в балконную дверь, но Льюис не слушал. Он уселся в её кресло и смотрел вдаль. Смирившись с тем, что ничего не вышло, и она зря тратит силы, Мария решила устроить ему разнос с утра. Уложила Анночку и легла спать сама.       Дитхарт сидел на балконной веранде и смотрел вдаль на церанские сумерки, высотки, яркие вывески и светофоры. На балконной двери он нашёл сигареты с зажигалкой. Не знал, что Мария курит. Но сейчас это было ему на руку. Он схватил пачку и стал курить сигареты одну за другой. Боль не проходила. Как смеет он сидеть тут в тепле собственной семьи и наслаждаться уютом, когда Киёру «все по два раза»? Когда Гилберт умер в таких мучениях? Когда Эсперию уничтожат, взломают все данные, сделают подлог, захватят? А он будет продолжать жить тут припеваючи?       Дитхарт прикрыл глаза рукой и снова заплакал. Имеет ли он ещё право так себя называть? «Пёс Церы», — звучит куда правдоподобнее.