В лесном краю-3. Саблезубый, Росомаха и Повелительница Ос

      Виктор Крид не привык пребывать в смятении, и уж тем более из-за того, в чём не мог разобраться. Однако с тех пор, как они с братом несолоно хлебавши вернулись к дому, молодой человек так и не сумел успокоиться. И к вечеру не улеглось в голове и в груди, и ночь не остудила его прохладой.       Кто она? Кто, бес её побери?! КТО?       Сердце у Вика колотилось, дыхание никак не желало возвращаться к своей обычной размеренности, верхнюю губу и скулы противно сводило, а мысли путались, и чувства тоже.       Он ничего почти не поел, хоть Грейс и постаралась в тот день на славу. Она недоумевала, негодовала и приставала с расспросами, но Виктор не в состоянии был даже по обыкновению своему огрызнуться.       Кто она — восставшая из мёртвых девчонка? Такая же, как они с братом? Ведьма лесная? Или кто там ещё может вернуться с того света?       Всю дорогу до дому Вик спрашивал об этом у Джейми, но тот, конечно же, лишь раздражающе молчал, хмурился и пожимал плечами. Откуда ему было что-то об этом знать? Но — пёс его задери! — Крид думал, что рехнётся, если не задаст все эти глупые вопросы.       Бодрящая августовская ночь куда-то звала его, и он не мог противиться этой её настойчивости. Потому, не сказав домашним ни слова, и побежал он на этот волнующий запах, понёсся по-звериному, мощными прыжками поглощая ярд за ярдом, ведь лес никогда ещё не пытался его, полузверя, отринуть.

***

      Лес уже много лет был добр к Виктору, всяко добрее, чем люди, и потому Крид остановился в некотором отдалении от того дома, из которого тянулся след знакомого влекущего запаха. С недавних пор Вик стал немного спокойнее, нежели прежде, — чужие недружелюбие и брезгливость, разумеется, продолжали ранить и приводить в ярость, но всё ж не до нестерпимого желания убить. Все обиды, хоть словесные, хоть немые, нынче придётся терпеть, молча глотать, как когда-то. И не из-за ос даже, нет — из-за другого.       Вику хотелось заслужить хоть каплю чего-то хорошего. Да, он не уверен был, что это сработает, ведь вся его жизнь, весь горький, как запах полыни, опыт кричали об ином — о том, что всё на свете — хоть добро, хоть лютую ненависть — люди получают не по заслугам, а по нелепой какой-то прихоти судьбы. Однако что-то в последнее время упрямо выбивалось из этого простого на первый взгляд вывода, и в кои-то веки не хотелось рисковать. Надо было проверить…       В маленьком домике, старом, но вполне ухоженном, жили по меньшей мере три человека: девица, мужчина и старуха с прогорклым запахом дряхлости — так преют опавшие листья по осени, а ведь наполнены были когда-то и свежестью, и всей прелестью жизни… Добро ли это — доживать до старости?       Виктор неопределённо как-то хмыкнул в ответ собственным мыслям и мотнул головой, чтоб отбросить всё лишнее. Волновало-то молодого человека совсем другое: выглянет ли девка в окно, выйдет ли на крылечко — глотнуть на сон грядущий прохладного чистого воздуха? Кем живёт она при хозяине этой лесной избушки? Прислуга, дочь, полюбовница?       У Крида всё закипело внутри, заревело открытым пламенем. Не отдавал он себе отчёта в том, что чувствовал, но со всей своей звериной бескомпромиссностью желал, чтоб последнее оказалось неправдой.       Решившись наконец, он не стал ждать у моря погоды и сам приблизился к дому, потихоньку обошёл его, остановился возле одного из двух небольших окошек за ссохшимися, щелястыми ставенками и тихонько поскрёб когтями по тёмной от времени бревенчатой стене.

***

      Игрейн встрепенулась — одной ей не спалось в ту ночь. Это Хант похрапывал, находившись за день по лесу, это бабка, вечно бессонная, выпила с вечера особого отвару, чтоб как следует отдохнуть. Девица же, не в силах успокоиться, хотела было уж тоже отхлебнуть из старухиной чашки, да вдруг услышала, что кто-то словно бы скребётся снаружи под окном.       Слегка — совсем чуть-чуть! — забоявшись, Игрейн встала и подкралась к окошку. Что за лихо лесное принесло в такой час к их дому?       Больших зверей она сама пока не встречала, и потому не знала толком, страшиться их или нет. Но ничего ж не случится особенного, если просто в щёлочку глянуть… Одним глазком — вдруг что можно будет, не выходя во двор, увидеть.       Игрейн замерла у закрытых ставней, почти что перестала дышать, но услыхала лишь жутковатую, ненастоящую будто бы, тишину. Неведомый зверь перестал скрестись, только и не ушёл, кажется, а будто затаился. И девчонка, рисуя в воображении какое-нибудь чудище-лешище, не иначе, осмелилась всё ж на дюйм приоткрыть ставень…       Она отпрянула, готовая завизжать, разбудить приёмного отца, чтоб тот защитил её, застрелив незваного гостя, но каким-то чудом лишь удержала в себе постыдный и не к месту совсем испуг. Однако как было не испугаться, не замереть совсем без дыхания, точно истукан какой, когда она узнала, узнала его!       Не спалось сегодня Игрейн, так сновидение само, наяву, пришло к ней. Тот самый парень — и красивый, и страшный, — у которого звериные зубы, и когти — огромные, как у медведя.       У него глаза такие… такие, что у Игрейн подкашивались ноги, и сердце начинало колотиться как бешеное. Он весь… он весь такой, что…       Девица, не зная, что делать, стояла посреди своей крохотной спаленки, которую делила с бабкой, но понимала, что просто обязана выйти. Он ведь знал что-то, этот парень. Он не просто так ведь разыскал её. Не напрасно, не может быть, чтобы зря.       Игрейн, отдышавшись чуток, успокоилась. Человека с когтями она не боялась — отчего-то вот совсем, ни капельки. Страшила её правда, которую тот мог поведать, ибо сны, из которых он для чего-то пришёл, таили в себе нечто тяжёлое, мрачное. И — кто знает? — вдруг без знания этого Игрейн даже лучше? Неплохо ж ведь ей живётся теперь, замечательно даже…       Только стучалось неведомое в двери, скреблось, просилось. Не могла Игрейн отказать ему — взяла, да и вышла в ту ночь, к затаившейся тьме на милость.

***

      Виктор, будто бы на охоте, притаился за бревенчатым углом, у крылечка. Он знал, что девушка выйдет, но непривычно для себя взрослого — боялся этого. Уж много лет как ничто не пугало когтистого, не останавливало, не вселяло неуверенность — всё это осталось в проклятом детстве, где светлым пятном был только маленький брат, а остальное заставляло бояться до трясущихся поджилок и тихо ненавидеть всех вокруг.       Урод. Чудовище.       Если в ком-то и не вызывала его внешность подобных мыслей, то для пересчёта Вику хватило бы и пальцев одной руки: Джейми, пожалуй, дальше — Тревор, да ещё Ивон…       А эта девчонка ясно выразилась с утра: допотопное чудище из пещеры, Саблезубый.       Нет, ну, пожалуй что такое прозвище подошло бы ему: совершенно правдивое и устрашающее, но ведь девка дала его Виктору от презрения.       Презрение… Его не сотрёшь с себя ничем: ни тем, что зовётся у людей благими поступками, ни, напротив, пролитой кровью. Виктор знал, что не заслуживает (и никогда не заслуживал) такого к себе отношения, но оно преследовало его. Всю жизнь, от самого, будь оно неладно, рождения.       А девица вышла меж тем — нет, выскочила — и вздрогнула, после этого замерев будто статуя. Она вышла, не смогла не выйти — Вик заранее чуял, что так будет. Но и она страшилась чего-то, очень. И не его, не Виктора, нет — иначе б просто не покинула стен дома, а то и вовсе разбудила б мужика, чтобы прогнал незваного гостя. Однако нет ведь — сама решилась встретиться с неведомым. И если вспомнить, как слушались её осы, то само собой приходило в голову, что не когти и зубы пугали её и не мускульная сила, которой у молодого человека было хоть отбавляй.       Нет, тут было что-то иное. Что только?       Плюнув на это, Вик вдохнул знакомый аромат и, захмелев от него, решил, что была не была. Пусть потом его в который уже раз пронзит насквозь горечь её отвращения, но он успеет — успеет! — взять своё, насладиться всеми крохами до последней.       Посему он, не предупреждая ничем и не думая о том, чем неизбежно всё обернётся, набросился на девку, зажал в грубой, железной медвежьей хватке и поцеловал, не успела она и вскрикнуть.