Часть 8. Чин чинарём
23 января 2022 г., 09:42
Капитан Тревор погостил в доме у когтистых братьев ещё пару часов, дал некоторые советы насчёт того, как наладить быт, чтоб мисс Грейс было здесь удобней, и, разумеется, снабдил двух будущих героев всеми сведениями, которые могли им понадобиться в их полном неизвестности предстоящем деле. А также деньгами — немалой, надо сказать, суммой, которую пообещал потом, по завершении, увеличить втрое. Но то, что уже имелось, Грейс тут же рачительно распределила и восемь долей из него надёжно где-то припрятала. Вик про себя, конечно же, посмеялся над её наивностью, но говорить ничего не стал: ему в голову пришла хулиганская мысль найти потом деньги по запаху, перепрятать понадежней и спросить у «сестрицы»: «А где ж они?!» — да возиться было некогда. Тревор торопил, Джейми и без понуканий рвался в бой, а Виктору ещё нужно было навестить свою новую Ивон, и он, как только выпроводил старика военного и выпросил у брата рубаху и сюртук поприличней, немедля отправился к дому девушки.
***
Игрейн с самого утра была такой невыспавшейся и взволнованной, что, как того и следовало ожидать, навлекла на себя родительскую дотошность Ханта. И все его проницательные взгляды, все вопросы и намёки сводились, в общем-то, к одному: не влюбилась ли Игрейн в какого-нибудь проходимца? Девушка что было выдержки и хладнокровия отнекивалась, отмахивалась и уверяла, что ей не до того. И спустя почти час изнурительных увещеваний ей даже удалось успокоить приёмного отца, да как назло именно в этот момент к их дому явился Виктор… Ох! Игрейн, конечно же, была несказанно рада вновь его увидеть, но — бог ты мой! — как же это было не вовремя. Хант, лишь завидя его из окна, сразу вышел на крыльцо и угрожающе вскинул ружьё, с которым никогда не расставался — не приходилось сомневаться в том, что бирюк-охотник тут же распознал в незнакомом ему парне «того самого проходимца». Игрейн, памятуя о несчастной судьбе его сестры, понимала все опасения этого доброго человека, который приютил у себя беспамятную бродяжку и даже дал всю полноту отеческой заботы, но ведь и за Виктора нужно было вступиться. Он — девушка была уверенна в этом — ни коим образом не заслуживал обвинений Ханта. — Хант, это Виктор, — представила она своего знакомого незнакомца, немного нервно наблюдая за тем, как оба мужчины испепеляют друг друга взглядами, — он хороший человек. — Человек? — Сомнение в голосе приёмного отца напрягло Игрейн и даже, казалось, больно кольнуло её душу. — Человек! — твёрдо (а она это умела!) произнесла девушка и добавила: — Охотник, как и ты. — Охотник? — вновь презрительно и насмешливо переспросил Хант и на этот раз взвёл курок, ясно давая понять, что никакие слова приёмной дочери не изменят его намерений. — Что-то раньше я его здесь не видел. А Игрейн становилось всё страшнее. С каждым резким, обидным словом Ханта сероглазый взгляд Виктора ожесточался и леденел, а когда из-под разомкнувшихся губ сверкнули острые звериные клыки, то сердце зашлось, почти уйдя в пятки — уж очень не хотелось прямо здесь и сейчас узнать, на что способны его зубы и когти. Поэтому девушка, выставив ладони вперёд, ринулась к нему в надежде успокоить. И молодой мужчина поостыл. — У нас с братом есть разрешение на охоту, — произнёс он, с нескрываемым недовольством чеканя каждое слово. — От Игрейн тоже, если без капканов. Последние слова были сказаны чуть теплее первых, и это как-то сразу согрело девушке сердце. Однако Хант, ещё злее сверкнув глазами, безжалостно уничтожил этот робкий росток гармонии у неё внутри. — Чего надо от моей дочери? — грубо спросил он, продолжая целиться в Виктора даже несмотря на то, что рядом с тем стояла Игрейн. — Пришёл сказать, — ответил когтистый парень, не глядя на старшего охотника, а всё своё внимание обратив лишь к его воспитаннице, — что придётся уйти из этих мест ненадолго, но после… после будут немалые деньги и почёт… — Дурное, поди, задумал, — как будто бы даже не спросил, а утвердительно, с поразительной и непоколебимой уверенностью в своей правоте бросил Хант, отчего Игрейн сделалось невыносимо обидно за Виктора и очень неловко перед ним. Ведь как же можно было так безоговорочно и бездоказательно обвинять, совсем ничего не зная о человеке? — Нет, представь себе, доброе, — взглянув, наконец, на собеседника, выдавил Виктор, и девушка, всё ещё стоявшая рядом с ним и всеми своими мыслями пребывавшая на его стороне, ощутила в его словах горечь, жгучую, как желчь, и противную. Обнадеживающе посмотрев на Игрейн, Виктор развернулся и ушёл. На нём была одежда поновее, но по колкой и неровной лесной земле он, как и раньше, ступал босыми когтистыми ногами. Это заставило девушку про себя улыбнуться, но вместе с тем внутри родилось и непонятное, невесть откуда взявшееся чувство тревоги.***
Виктор шёл домой и вновь, как, наверное, сотню раз прежде, чувствовал себя оплёванным. Кому б рассказать, как хотелось порвать на куски эту обезьяну с ружьём, точно в старые добрые времена, сразу после побега из дома отчима. Однако вновь, будто в детстве, приходилось терпеть, проглатывать, проталкивать внутрь себя тошнотворно склизкие, все в острых зазубринах обиды, спускать мразоте то, за что следует убивать на месте. «Да, сэр… Я не хотел, сэр… Так получилось, сэр… Я всё понял, сэр… Этого больше не повторится, сэр», — вспомнились ему его мерзкие и жалкие оправдания, когда приходилось держать ответ перед строгим отчимом. Он ненавидел себя за это малодушное лопотание, перед кем бы то ни было, но сегодня пришлось вернуться к почти уж забытым унижениям. Не любил Виктор подобных мыслей, но как же устал он от всего этого — от необходимости доказывать всем, что тоже человек, а вовсе не блевотина из-под забора, которой все кому не лень тут же норовят обозвать, как только увидят когти… Вот у Джейми они хорошие — прячутся аккуратно, и пока не выпустил, человек человеком. Ему и доказывать ничего не надо, все и так всегда в восхищении. И Вик в восхищении, но сам должен постоянно что-то доказывать. Должен, должен, должен!.. Как же не нравилось Виктору это слово! Только вечно вопреки своим желаниям приходилось кого-то из себя строить, причём, безрезультатно. Был ли хоть какой-то в этом толк, кто скажет? Будет прок от того же предстоящего геройства? Затмит ли оно в людских глазах «непотребный» вид когтей и зубов или воспользоваться всеми плодами славы сможет лишь Джейми, а Виктору как всегда достанется только брезгливое недоверие? И нужно ли всё это Виктору? Молодой человек тяжело вздохнул. Нужно! Он должен был… Нет, он хотел, сделать что-то, чтоб хотя бы попытаться взять за себя эту девушку. Да. Да! Взять за себя, именно так! Чтоб всё по чести было, о которой вечно так трясутся людишки, будто нет на свете ничего поважнее и понасущнее… Тьфу! Да пошло всё к лешему! Будет всё чин чинарём, будет! Не мог Виктор во второй раз потерять то, без чего и жить-то уже не хотелось.***
— Не вздумай впредь видеться с этим бесом, — Угрюмая девушка, своевольно и непримиримо поджав губы, стояла у окна, а её приемный отец, сидя за столом, со всей строгостью, на какую был способен, давал ей свои родительские распоряжения. — Уехал незнамо куда, и скатертью дорога. Бог даст — и не вернётся. А вернётся, так пристрелю — вот те крест! И мужчина деланно перекрестился, хотя, как уверяла бабка Бетс, в Господа верил не шибко. — Он меня когда-то от насильника спас! — Игрейн, возмущённая тем, что Хант так легко решал её судьбу и судьбу Виктора, гордо и совершенно непреклонно вздёрнула нос, всем своим видом показывая, что никогда не была покорной овечкой и не будет. — Он моё имя прежнее назвал, и я его как будто вспомнила. Он моим женихом был — им и остался. — Женихом?! — со всем презрением, на какое только был способен, фыркнул охотник. — Где ж он был, когда ты в овраг упала да сама себя позабыла? Да и как ты вообще могла быть невестой такого урода? — Он не урод! — Игрейн развернулась к нему и даже ногой притопнула. Нет, ну как, как можно было так говорить о человеке?! Да, у него были клыки, несколько длиннее и острее обычных, человечьих, да, она вчера, когда трогала его ладони, заметила, что пальцы на концах толще и мясистей, чем у прочих людей, и в тех суставах, что ближе к когтям, не сгибаются. Но так приятно, так занятно было их касаться, изучать, ощущать, как ходят под кожей то ли мышцы особые, то ли косточки, каких нет, должно, ни у кого больше. Вот и сейчас Игрейн думалось, что без конца смотрела б на них и смотрела, гладила б и гладила, а Хант… Хант продолжал гнуть своё: — Ну, тогда чудище лесное. В наших краях о таких байки ходят — одна страшнее другой. — Да ничего ты о нём не знаешь! Вообще ничего, а уж судишь, слова обидные говоришь и за меня всё решаешь! — Надо думать, ты знаешь много! Прямо как сестрица моя — та тоже знала всё наперёд и у меня, дурака, совета не спрашивала. Игрейн вздохнула: Хант, как только приютил её у себя и разрешил жить в его доме дочерью, рассказал печальную историю своей сестры и предупредил, что теперь он жизнью наученный и ни одного мерзавца к девушке на ружейный выстрел не подпустит. И почти каждый день повторял потом, чтоб глупить не вздумала. Он упрям был и, наверное, сильно ранен своей бедой, раз так вот неразумно и слишком тщательно радел о том, чтоб Игрейн жила сущей затворницей. — Хант, миленький, понимаю я твоё горе, — чуть ли не молитвой прочитала она, желая достучаться до здравого смысла мужчины, — но нельзя ж из-за одного мерзавца считать такими же всех остальных! — Ты мне тут зубы не заговаривай! — жахнул он в сердцах кулаком по столу и, направившись к выходу из дома, добавил так, чтоб не было желания спорить: — Сказал — нет, значит, нет! Обиженная Игрейн весь день дулась, не понимая той глупой упёртости, что владела этим хорошим, добрым к ней человеком. А в ночь ей приснился кошмар, и проснулась она с мерзким и неотступным чувством того, что вскоре стрясётся что-то неладное.
