В лесном краю-3. Саблезубый, Росомаха и Повелительница Ос

      На следующий день, довольно рано, к старому лесному домику приехал Тревор с двумя лошадьми для когтистых братьев. А Грейс надлежало остаться в доме одной. Радовал её такой поворот событий или тревожил, девушка не знала, и это, разумеется, не осталось незамеченным, пока мужчины ещё не покинули жилище. Расценив её душевное состояние по-своему, Тревор пообещал, что, проводив парней до определённого места, заглянет к ней и станет делать это по возможности часто. Ей ведь предстояло неопределённое время прожить в лесу в полном одиночестве, и старику-военному казалось, что это её пугает.       В какой-то мере он был, конечно же, прав (всё-таки девушка не привыкла обитать в безлюдье, да ещё в диком лесном краю), но при этом и ошибался. Грейс, разумеется, было немного страшновато, но волновало её совсем другое.       Деньги!       Те самые, которые она припрятала под ворохом какого-то ветхого тряпья в сарайчике за домом. Те самые, из-за которых Виктор ещё глянул на неё как-то странно, однако так ничего и не сказал. Те самые, которые Грейс преспокойно вверили на хранение. И теперь, кукуя над остатками ужина в одиночку, девица мучительно думала, что же ей со всем этим делать.       Её ум, с раннего детства приученный к меркантильности, так и взывал к тому, чтоб прикарманить деньги и сбежать, пока никого нет дома, ведь это пусть и не такое уж большое, но всё же богатство она вполне могла бы вложить во что-нибудь дельное. Для начала можно было б укатить подальше от Брандона, чтоб никто не узнал и не призвал к ответу, прикупить там себе пару модных нарядов и прикинуться, к примеру, молодой интересной вдовушкой. Найти какого-нибудь дурачка, падкого на красивое тело и навыки бывшей проститутки, обобрать и отправиться искать нового. А там, глядишь, и осесть можно будет в далёком тихом местечке, заняться чем-то относительно законным.       В том, что у неё всё получится, Грейс не сомневалась — всё же она была вполне себе умной, самостоятельной и самодостаточной женщиной, чтоб вот так просто взять и угробить свою молодую жизнь на безвестное услужение двум лесным оборотням. А уж при деньгах-то это и подавно — верх глупости.       Только вот беда: каждый раз, как собиралась она пойти к своему тайнику, её останавливали непривычные, неприятные, но назойливые, точно гнус, мысли. А думала она вот о чём…       Мерзко было — ой как мерзко! — в очередной раз столь жестоко обманывать доброго и милого Джейми. Он и так в своё время сильно пострадал душой от её… взгляда на вещи. Ведь он тогда, чего доброго, совсем разуверится в людях. Может, оно и будет ему лишь на пользу — всё-таки излишняя наивность в этом мире выжить не помогает. Да вот жаль было Грейс того, что таким же хорошим, как сейчас, этот юноша тогда уж точно не останется.       Противным казалось предавать и Виктора — он, конечно, пренеприятный тип, но ведь и добро для неё сделал, и даже сам на днях пошёл на примирение, что вновь принесло Грейс одну только пользу. Он хитёр и его просто так не проведёшь, но тем ценнее, пожалуй, оказанное им доверие. Похерь его — и быть может никогда уже не найдёшь ничего подобного. Много ли видела Грейс добра в свою сторону, да ещё такого, за которое ничего не просили бы взамен? Нет. И кому, как не ей, в таком случае было знать его ценность?       И самое главное — Грейс ужасно не хотелось разочаровывать седоусого капитана, который так тепло смотрел на неё, будто лет двадцать с небольшим назад был клиентом у её матери, а теперь вспомнил об этом и обрадовался встрече с дочерью…       Так что ж делать-то бедной Грейс: плюнуть на всё это, пережить, и пойти искать своего счастья, удачи и красивой жизни, или сидеть-дожидаться мужчин, надеясь, что однажды как-то всё само собой образуется?       В растерянности и волнении девица встала, наверное, раз в десятый, чтоб пройтись от дома до сарая, но не успела сделать и шагу за порог, как увидала рядом с домом молодую незнакомку.

***

      «Неужто она?» — усмехнувшись про себя, предположила Грейс, имея в виду ту самую загадочную «любовь» Виктора. Ну, допустим, что дружить с Кридом было можно — в этом у неё имелся небольшой личный опыт. Но состоять с ним в более нежных отношениях… Грейс как вообразила себе, что это чудище-зверище лапает её своими кривыми когтистым оглоблями, обнимает, целует и вообще — у неё аж мурашки по спине пробежали. Может, и не заслуживал он таких мыслей, но ничего с собой поделать девка не могла — не понять ей было, как Виктор может кому-то нравиться. Джейми — да, очень даже! Но Вик…       А гостья меж тем стояла и внимательно изучала и дом, и Грейс на его пороге. Обитательнице лесной избушки не очень понравился пристальный взгляд этой девицы, на вид крестьянки, — каким-то странным он был. Такой хоть и редко, но встречается у некоторых людей, у тех, о ком говорят: «не от мира сего». Но тут, пожалуй, всё и сходилось. Влюбиться в Виктора в здравом уме, по мнению Грейс, возможным не представлялось. Впрочем, девушка не казалась глупой — напротив, такими воображала себе Грейс лесных ведьм из сказок: гордыми, внутренне сильными и, возможно, не совсем по-человечьи мудрыми. «Ведьма» эта вдруг даже показалась Грейс вроде как знакомой, хотя она и не смогла припомнить ничего определённого.       Она лишь невольно поёжилась под её колдовским взглядом и, так и не поняв до конца, раздражает её несвоевременное появление незнакомки или, наоборот, спасает от задуманной подлости, заговорила первой:       — Ты к Виктору, никак?       Девчонка встрепенулись, заслышав имя когтистого, и тем выдала себя с потрохами. Грейс уже и ответ не требовался.       — Да. А где он? Ты кто ему?       В другой раз Грейс сочла бы непростительной наглостью вот так приходить ни с того ни с сего и, не поздоровавшись даже, требовать ответов, но сегодня бузить желания что-то не было. Да и вообще, вряд ли Кридова зазноба могла быть иной — бесцеремонность, видно, заразна.       — Да не бойся ты, — отозвалась Грейс чуть вздорно, чтоб указать чудной гостье на её дурное воспитание, — вроде как сестра я ему. А он ушёл. Часа два назад, вместе с братом — на подвиги.       Грейс, произнеся всё это, осеклась. Незнакомка переменилась в лице и вдруг прижала руку в груди, точно узнав нечто страшное.

***

      Виктору нечасто снились хорошие сны, однако ночь перед походом «туда, незнамо куда» принесла ему редкостное удовольствие. А видел он во сне Игрейн. И её оголённую, будто освобождённую из плена одежды, грудь: большую (больше той, что была у Ивон), умопомрачительно мягкую, приподнятую шнуровкой жилетки-обжима, который и впрямь будто обжимал две сочные, возбуждающе нежные округлости, сводя их друг с дружкой и делая ещё прекрасней.       Наверное, Вик больше всего и любил именно эту часть женского тела. Даже несмотря на то, что лоно, заставляя сходить с ума, нестерпимо манило своим терпковатым запахом, грудь всё же влекла сильнее. К ней так и хотелось прильнуть, впиться жаждущими губами в напряжённые от страсти соски, а ладонями мять податливую плоть вокруг них, легонько покалывать когтями. Сжимая и разжимая пальцы, выпуская и вбирая обратно когти, наслаждаться сладостной дрожью в девичьем теле, и пить, пить, пить удовольствие, точно молоко матери…       Вик понятия не имел, кем и чем был вскормлен, но сильно сомневался, что мать дала бы ему, чудовищу, свой сосок. Поэтому, должно быть, он так часто и болезненно мечтал об этом с тех самых пор, как увидел обнажённые женские прелести.       Долгое, очень долгое время он едва ли не боготворил два юных белых чуда под лохмотьями разорванной рубахи — груди Ивон. Так любил он их, так часто вспоминал, что порой хотелось выть от тоски во всей её безысходности, но в этот раз…       В этот раз ему приснилась краса ещё чудесней, а ведь он даже и не видал её пока наяву. Но в благословенном своём сновидении он делал и делал с нею всё, что только могло пригрезиться, что сами собой творили очумевшие руки и губы, а девчонка смеялась, звонко так и заливисто, вилась обезумевшей змейкой, ёрзая у него на коленях, боялась его озверевший ласк и желала их, всё призывая и призывая громкими, не знающими стыда вздохами и стонами.       Вот только — чёрт подери! — пришлось пробудиться в миг самой до бела накалившейся страсти. Джейми — да что ж он вечно оказывается рядом так некстати?! — растолкал его на рассвете и сказал, что пора идти.