В лесном краю-3. Саблезубый, Росомаха и Повелительница Ос

      — Доброе утро, мистер Хант. — Элизабет со всем возможным почтением обратилась к хозяину дома, ожидая разрешения переступить порог. — Позволите ли войти?       Мужчина нахмурился, не понимая, кого и какая нечистая принесла к нему в гости спозаранку, а потом и вовсе недобро сверкнул глазами, когда увидел пришедшего вместе с женщиной молодого человека.       — Какого чёрта?! — огрызнулся он, похоже, совсем не думая об учтивости. — Я же сказал…       — Мистер Хант! Позвольте войти! И извольте выслушать! — Миссис Хоулетт была прекрасно воспитана и никогда не повысила бы голос, да уж тем более в чужом доме, но и позволять грубить себе тоже не собиралась.       Охотник с досадой выдохнул себе в бороду и недружелюбным, небрежным жестом пригласил непрошенных гостей внутрь своего жилища.       Кроме дурно воспитанного хозяина-бирюка вдова Хоулетт увидела в доме древнюю старуху с влажными блёклыми глазами и молодую девушку, которая так и встрепенулась при виде Виктора. Именно к нему тут же приковался её до того совершенно безрадостный взгляд.       Без всякого сомнения это и была Игрейн — возлюбленная Виктора, и Элизабет сразу же прониклась к ней самыми тёплыми чувствами. Ведь таким обожанием лучились её большие и красивые глаза!       Виктор тоже безотрывно глядел на неё, да и вообще казалось, что они, не нуждаясь в словах, говорят влюблёнными взорами лучше, чем если б изливали друг на друга потоки убогих слов.       — Прошу простить, мистер Хант, что тревожу в столь ранний час, но такие вещи лучше делать утром, на свежую голову.       — Говорите уже прямо, миссис Как-вас-там, — пробурчал мужчина и обречённо уселся на стул, с которого вскочил, завидев Виктора. Наверняка он прекрасно понимал, о чём пойдёт речь, но вспомнил о правилах человеческого общения и приготовился услышать очевидное.       — Миссис Хоулетт, — невозмутимо представилась Элизабет и присела на лавку возле грубо сколоченного обеденного стола, уже накрытого для скромного завтрака. — А пришла я просить у вас руки вашей дочери. Для моего старшего сына.       Нелюдимый охотник, несомненно, был готов к такой просьбе и тут же нашёлся с ответом.       — Увы, но вот чего не могу, так это выдать дочь за вашего старшего сына, — без особого удовольствия, но более чем уверенным тоном проговорил он. — Просили бы для младшего, я б, может, и подумал бы, а так… их ведь и не обвенчают даже. Решили же, что их, эм-один этих, вроде как не существует в природе, а значит, и в церковь им не пойти. Не спрячешь же никуда всю эту звериную… красоту, как Джейми ваш прятать умеет, как племянница моя… — Хант напряжённо вздохнул и подытожил: — Вы что же, хотите, чтоб я позволил своей дочке и вашему… кхм… Виктору беззаконно сожительствовать?       — Знаете, мистер Хант, — без напора уже, но с какими-то особенно серьёзным выражение на лице и глубокой задумчивостью во взгляде возразила ему Элизабет, — что самое страшное в этой жизни для юной девушки?       — Пойти за тем, кто ей не подходит? — с вызовом предположил Хант.       Но миссис Хоулетт покачала головой и проронила, будто не губами и языком, а израненным сердцем:       — Не пойти за любимым. За тем любимым, который и сам её беззаветно любит.       Уж Элизабет знала, о чём сейчас говорила. Знала слишком хорошо, чтоб быть неубедительной. Однако хозяин дома молчал, не давая ни отказа, ни согласия.       Игрейн и Виктор давно уже вышли во двор и стояли там обнявшись. И столько было в этом нескрываемой, непреодолимой и совершенно бескрайней искренней любви, столько нежности, что незадачливая сватья была уверена: это не может не растрогать отцовскую душу, сколь бы та ни была суровой и непреклонной.       Однако Хант так ничего и не сказал.

***

      Джейми потёр «волшебный» камушек, и перед ним возникло «окошко» в загон. Бледная, подавленная Кароль сидела там на куске разодранного одеяла среди разбросанных птичьих костей и обломков, бывших когда-то бадьёй для воды.       Ошмётки мяса висели прилипшими к стенам и даже, кажется, к потолку, а мокрые обрывки ткани в углу по всем статьям должны были невыносимо вонять прелым.       Очевидно, в одном из порывов ярости она разбила бадью, полную воды, разметала по всему загону оставленную ей пищу и с тех пор пребывала то в бешенстве, то в унынии. Стая эм-один и то поддерживала здесь больше порядка.       «Ты всё ещё считаешь их людьми, Джеймс?» — вспомнил молодой человек её же слова, сказанные в приступе жесточайшей гордыни. Но Джейми не винил её — сам ведь когда-то страдал этим душевным недугом. Не для того он пришёл сюда — для другого.       Джейми хотел показать Кароль — хотя бы попробовать показать, — что бывает и другая жизнь, а не только та, которой научил её горе-папаша. Может, когда увидит она, что кто-то живёт любя и уважая друг друга, ценя чужие жизни и душевную теплоту общения, то сумеет и на себя, на собственную жизнь взглянуть иначе?       Конечно же, Хоулетт не ждал, что это будет просто, но у них с Хантом (который, кстати сказать, сейчас занимался тем, что добывал им что-нибудь на ужин) было достаточно времени, чтоб никуда особо не торопиться. Недели две они тут наметили себе уж точно, потом опять вернутся к своим на некоторое время. А после вновь начнут с начала — в упрямстве-то они вдвоём знали толк, и одной девчонке против них было просто не выстоять.       «Что ж, приступим», — сам себя подбодрил Джеймс и зашёл в полумрак загона.

***

      Грейс так утомила вся эта невесть откуда взявшаяся ватага оголтелых полузверёнышей, с которыми приходилось ночевать под одной крышей в дикой тесноте и в откровенной обиде, что мечтала она лишь о том, чтоб для них, как и обещали, поскорее построили отдельный дом. Конечно, она сама могла бы съехать — щедрые названые братья не обделили её деньгами, а вконец рехнувшийся Вик и вовсе отдал ей треть своего вознаграждения. Этого вполне хватило бы, чтоб найти себе другое, более подходящее пристанище, однако Грейс такой поступок казался чем-то сродни бегству, которое ущемляло её гордость и достоинство. Вроде как выжили её из дома, а она сдалась. Поэтому отчаливать она пока что — до весны уж точно — не собиралась, вот и мучилась, особенно сегодня, когда Крид всё-таки женился на своей полоумной Игрейн. Ну, то есть как женился — так, перед лицом своей и её родни попросил руки и сердца. Из этого, надо сказать, вышла сущая умора, потому что приодетый, наконец-то помывшийся, но всё такой же медведеподобный Вик, преклонив колено и целуя девице ручки, был бесподобен до колик в животе — во всяком случае Грейс едва не померла от смеха, который лишь с большим трудом удержала в себе.       Ну, ладно, женился так женился. Сестрица Грейс была за него рада, вот только готовить на всю его вшивую стаю не нанималась. И обслуживать за столом — тоже. Поэтому, пока свадебный пир был в разгаре, она вышла подышать свежим воздухом и увидела недалеко от дома одинокую девичью фигурку.       Это когтистое недоразумение совершенно справедливо звалось Щепкой, и она наотрез отказалась праздновать свадьбу своего вожака и человеческой девушки. Грейс, все эти дни издали наблюдая за стаей, ещё довольно давно заметила то, с каким недвусмысленным интересом Щепка смотрит на Виктора, и не нужно было много ума, чтоб понять её нынешнее дурное настроение.       Немного побаиваясь когтистую, Грейс всё же осторожно подошла к ней и, присев рядом на специально лежавшее там бревно, сказала:       — Нелепо это всё же.       — Что? — грубо спросила Щепка, явно не имея желания говорить.       — То, что он с ней, а не с тобой, — пояснила Грейс, хотя и понимала, что с красоткой Игрейн этой невзрачной девчонке не сравниться.       — Эм-три долго не живут, — процедила сквозь зубы Щепка и демонстративно отвернулась от Грейс, а та не стала ничего больше спрашивать — опасалась навлечь на себя гнев этой опасной самки.       

***

      Ночью было тихо и тепло: только мотыльки трепетали крылышками да попискивали назойливые комары. Однако Игрейн и Виктор, искупавшись в ласковой воде маленького лесного озерца, их не боялись — Повелительница Ос приказала насекомым не кусаться.       Она сидела на коряжке у самой воды, голая и прекрасная, а её распущенные длинные волосы в лунном свете казались водопадом, который струился и струился в озеро, будто был порождён им, словно волосы эти принадлежали не смертному существу, а сказочной водяной деве.       Виктор, тоже обнажённый и ещё не обсохший, смотрел на неё с восхищением и вожделением, но не решался подойти. Во время купания он легонько дотрагивался до неё, но больше играл волосами и тревожил прохладную водную гладь, брызгая своей юной жене в лицо, чтоб она приглушённо визжала, смеялась и плескалась в ответ в попытках отомстить за его нахальство.       Теперь же, когда он почувствовал, что пора сделать её своею, вся решимость и непосредственность куда-то вдруг подевались, заставляя его мучительно покусывать губы и чего-то ждать.       — А ты знаешь, Виктор?.. — обратилась к нему Игрейн, вырывая из задумчивости.       — Ч-что? — Не привык Виктор так волноваться и мямлить, но вот, чёрт возьми, приходилось.       А Игрейн слезла со своей коряжки и продолжила:       — Знаешь, что когда я умру, то на самом деле не умру, а стану частью тебя? Я теперь сумею сделать это. Я воссоединюсь с тобой, и мы долго-долго, почти что вечно, будем жить в твоём теле. В том теле, о каком всегда и мечтали, когда ещё были единым целым…       Вик смутился ещё сильней. Мало того что он не совсем понимал то, о чём говорила ему Игрейн, так ещё и совершенно не хотел сейчас думать о грустном и неизбежном, изо всех сил надеясь, что им с Игрейн отведено немало времени. А Повелительница Ос добавила, совсем, похоже, не щадя его чувств.       — Ты тогда обрати внимание на Щепочку. Я чувствую: ты ей очень нравишься.       Крид внутренне скривился, отчаянно не желая заглядывать так далеко вперёд, но Игрейн, заставив его напрячься, тут же сама милосердно вернула обратно — в этот чудный и прекрасный настоящий момент.       — У вас такие красивые тела… — проворковала она, едва заметным лесным духом приблизившись к своему молодому мужу, и прильнула к нему, ещё сильнее разгоняя по жилам и без того горячую кровь. — Я люблю твоё тело, Саблезубый…       Виктор, сгорая от страсти, всё же боялся её и сдерживал — ему до сих пор было до дрожи стыдно вспоминать свои прежние любовные похождения, каких и самые дикие звери-то себе, должно быть, не позволяли. Однако Игрейн гладила его, исступлённо и бесстыдно принижалась всеми своими мягкими, сводящим с ума прелестями, и Вик наконец пришёл к мысли, что просто должен в этот раз сделать всё совсем по-другому. Да, он сделает всё по-человечески — он же теперь умел любить. Должно быть. Ему очень хотелось верить в это.       — Так… на чём мы остановились тогда, Ивон? — прошептал он в её прохладные, подрагивающие губы.       Игрейн, словно вспомнив что-то, игриво выгнулась в его объятиях и подняла руки над головой, а Виктор, раззадорившись, приподнял её за бёдра и порывисто, но очень осторожно припечатал к шершавому стволу большой старой ивы. Все неприятные ощущения приняла на себя его рука, вовремя подставленная между спиной девушки и деревом. Руки Игрейн, всё ещё протянутые к звёздному небу, ухватились за борозды на стволе, а сама она задышала часто-часто и тоненько застонала, когда мужские губы аккуратно и ласково коснулись её груди… НЕ КОНЕЦ 29.04.2022