В лесном краю-3. Саблезубый, Росомаха и Повелительница Ос

      Джейми вошёл в дом на почти негнущихся, будто бы не своих ногах. Он был безумно рад встрече с матерью, но и робел от этого не меньше. Если миссис Хоулетт проделала столь невероятно долгий и изнурительный путь, чтобы найти их с Виктором, то уж наверное неспроста — наверняка не собиралась вновь смотреть на них как на чудовищ и исчадий ада, но…       Но всё же Джейми ощутимо потряхивало, до того ощутимо, что он около получаса не решался приблизиться к дому. А того, что должен был чувствовать сейчас Виктор, он даже и не пытался представить.       Тот, кстати, запаздывал, и Джейми этому совсем не удивлялся. Досадовал только, что встречаться с матерью после столь долгой разлуки и тяжёлого расставания ему предстоит в одиночку.       Едва удерживаясь от того, чтобы не обозвать старшего брата предателем, он с гулко барабанящим в груди сердцем отворил дверь в своё жилище. Он уже давно чуял знакомый и безмерно дорогой ему запах, но всё равно остолбенел, когда увидел почти совсем седую, постаревшую женщину.       Она стояла в дверях, сцепив у груди дрожащие ладони, и смотрела на Джеймса так, будто воочию узрела какое-то библейское чудо — не меньше.       Ну, справедливости ради надо сказать, что отыскать такую пропажу, как они с Виктором, и впрямь было сродни чему-то, в чём замешано нечто не совсем объяснимое, и сын прекрасно понимал свою матушку, ведь и сам с трудом верил в происходящее.       Грейс, сидевшая в это время в дальнем углу комнаты, проявила несвойственный ей такт и прошмыгнула в сторону кухни. Хант с Игрейн свернули к своему дому уже часа два назад, а Тревор, как ни утомился после дальней дороги, останавливаться у Джейми не стал — повёз Эссекса и крестьянку в Брандон, чтоб одного передать в руки правосудия, а о судьбе второй поговорить со своим начальством.       Потому-то Джеймс и мялся теперь перед матерью в полном одиночестве.       — Мама… — прошептал он, пожалуй, слишком хрипло и оттого грубовато для столь важного и трогательного момента, однако мать, похоже, поняла всё правильно, не обманувшись его волнением, мешавшим нормально говорить, и потому тут же молча кинулась в его объятия.       Она отчего-то не плакала, как ожидал Джейми, но сын чувствовал, как от матери к нему как будто перетекает счастье. То самое, которое он давно успел похоронить вместе с памятью о детстве в отчем доме. То самое, что закончилось в роковую для них для всех ночь.       Счастье, покой и тепло. И ощущение, что кошмара в жизни не было — он лишь привиделся и растаял вместе с последними звёздами.       — Сыночек мой… Джейми… — пролепетала миссис Хоулетт с не совсем понятным выражением (а впрочем, не его ли самого недавно так некстати подвёл голос?). — А где же… Виктор?       Джейми замешкался с ответом и уже собирался сказать что-нибудь вроде: «Скоро будет», — как вдруг услышал за своей спиной корявое:       — Я здесь, мэм.

***

      Миссис Хоулетт вздрогнула от звука этого голоса: грубого, резкого, низкого, хриплого. Он — голос первого мужа — так крепко врезался в её память, что до сих пор до смерти пугал её в ночных кошмарах. Зажмурившись в объятиях младшего сына, она хорошо понимала, что обязана взглянуть и на старшего, но тело подводило её: ноги и руки начали дрожать, голова — кружиться.       — Я рад, что вы живы и здоровы, — продолжил тот же пугающе-знакомый и сводящий с ума голос, но уже чуть тише и мягче. — Я вам… цветы принёс. Красивые. И пахнут приятно…       В дом и впрямь вместе с густым, стойким запахом мужского пота ворвался сладкий цветочный аромат, и Элизабет всё же решилась взглянуть на того, кто пришёл пусть и с простым, но всё же столь трогательным подарком.       Взглянула и тут же отпрянула, даже пошатнувшись от испуга и нахлынувших воспоминаний, потому что перед нею стоял сам Крид — точь-в-точь, будто восстал из могилы!       Такой же по-медвежьи крупный, с таким же широким, словно неумело вытесанным лицом, с глазами точно того же цвета, только…       Только с букетом цветов, зажатым в кривоватых когтистых пальцах. И с опущенным взглядом, не имевшим ничего общего с тем, что запомнила Элизабет в облике его отца.       — Рад был повидаться, — пробормотал он бесцветно и, вручив женщине букет, развернулся и вышел вон.       А Элизабет, едва не лишившаяся чувств, но вовремя усаженная Джеймсом на лавку, осталась с цветами в онемевших руках, потрясённая, растроганная и растерянная.

***

      Не успев даже отдышаться и как следует прийти в себя, миссис Хоулетт вдруг вскочила и бросилась догонять старшего сына. Сказать ей было решительно нечего — всё несказанное в их с ним нелепом и страшном прошлом теперь не имело никакого значения, но мать всё равно, спотыкаясь на каждом шагу и норовя упасть без чувств, бежала вслед за своим ребёнком.       Поздно. Всё — всё! — было уже слишком поздно, но она почему-то неслась, презирая давнюю боль в ногах и в сердце.       — Сынок! — прокричала она наконец, когда поняла, что ноги её не держат.       Большая сутулая фигура Крида-младшего, которая расплывалась перед влажными глазами матери, замерла на полушаге, и Элизабет всё же повалилась на землю.       Теперь она плакала навзрыд, уже не в силах унять клокочущее внутри безумие.       — Что мне сделать для тебя, сынок?! Что мне сделать для тебя, мой маленький?! — кричала она сквозь слёзы, не заметив даже, что в какой-то миг оказалась в больших и сильных руках уже давно не маленького сына.       — Почитай мне что-нибудь вечером, мама, — прозвучало у неё над самым ухом. — Мне и Джейми.

***

      Тем же вечером, в битком набитом лесном доме, в его простой, но уютной тишине долго ещё звучали слова. Никто не вникал в их смысл, но все слушали, лёжа кто на лавках, кто просто на полу. А в старом плетёном кресле сидела немолодая женщина и читала Библию. Читала своим и чужим детям. Но своим — в особенности.       Всех их, уставших с дороги, монотонное чтение давно убаюкало, и только Виктор не мог уснуть — его что-то душило, раз за разом не давая сделать хоть сколько-то глубокий, полноценный вдох. Все спали, а он то ли плакать был готов, то ли смеяться.       Сбылась его детская мечта, а он и не знал даже, что чувствовал при этом. Ему до одури хотелось кричать матери о том, что где ж она была раньше, когда он в ней так нуждался, и почему решила полюбить его теперь, когда он переболел всем этим, перерос, когда и в душе всё затянулось, как на теле. Но молчал. Потому что неправдой это было — то, что ему уже не требовалась любовь матери. Требовалась! Вопреки всему — требовалась! Как воздух, без которого не сделать вдоха.       Забыть всё, забыть навсегда, точно страшный сон. Не было в жизни горя, не было в мире зла. Он всегда лежал вот так, в их общей с Джейми детской, и слушал, как мать читает. Им обоим.       Вик обманывал себя, но в этой маленькой лжи уж точно не было ничего дурного — она помогала ему не свихнуться и попытаться и дальше жить хоть сколько-то счастливо.