Пион древовидный

Ибо было всего четырнадцать, когда Тьма впервые поглотила его. Точнее, это была не совсем Тьма, и в конечном итоге она, так и не сумев сомкнуть свои острые зубы и пережевать, выплюнула его, но факт оставался фактом — Ибо было всего четырнадцать, когда осознание полноты и коварности мира свалилось на него. Это было нелёгкое и странное знание, а процесс его принятия лёг тяжёлым бременем на неокрепшие плечи. Жизнь подростка-Ибо целиком и полностью подчинялась распорядку, установленному родителями, и вращалась лишь в добросердечной плоскости, окружавшей его пониманием, заботой, поддержкой, любящими друзьями и родственниками. Столкновение с оборотной стороной этого зеркала не могло не быть болезненным и оставляло после себя глубокие кровоточащие порезы на юной душе. Ибо было всего четырнадцать, когда он впервые открыл глаза в сердце Тьмы, как он про себя называл это место после. Обстановка вокруг напоминала его собственную комнату: такая же кровать, шкаф и письменный стол, неизменно распахнутое окно с колышущейся шторой и кривая стопка сваленных друг на друга учебников, перемежающаяся рабочими тетрадями с загнутыми листами. В углу отсвечивал боком измазанный баскетбольный мяч. Но что-то в этой знакомой и спокойной картине было не так — Ибо почуял это сразу, после первого же судорожного вздоха. В ноздри ударил сладковатый запах тления, будто кто-то припрятал в шкафу дохлую крысу. Ибо осмотрелся, но источника вони не обнаружил. Первым порывом было потянуться рукой к ночнику, включить свет и хорошенько обыскать вещи на предмет нечаянных «подарков» от товарищей. Была малая, но всё же вероятность, что кто-то, помня о чистоплотности матери Ибо, решил жестоко подшутить. Однако, сколько бы Ибо ни пытался достать до кнопки, тело отказывалось слушать приказы и оставалось неподвижным. Настал черёд паники. Ибо не мог пошевелиться, конечности потяжелели, будто налитые свинцом, грудь сдавило, а участившееся дыхание стало поверхностным. На висках проступило несколько крупных капель пота, позвоночник прошибло мелкой дрожью. Ибо оказался полностью парализован! С первых дней он был активным и живым ребёнком, мама часто шутила, что Ибо уже родился таким, с маленьким, вшитым в пятую точку моторчиком. И никогда прежде никто и ничто не ограничивало ни свободу его действий, ни высоту полёта фантазии. Оказаться скованным кем-то или чем-то было настолько противно всему его существу, что малейшее притеснение тут же довело его до паники. Тогда Ибо закрыл глаза и сделал глубокий вдох, медленно выдохнув. Это ненадолго помогло унять первый страх, но кардинально картину не изменило: он так и оставался пленником этого знакомо-незнакомого места. Ибо переключил внимание на дрожащую занавеску — та привычно покачивалась под порывами дерзкого ночного ветерка, — затем скользнул взглядом дальше, на местами облупившуюся краску старого окна и, наконец, остановился на пухлой неидеальности надвигающегося полнолуния. Время шло, но картина оставалась прежней. Лишь запах то усиливался, то пропадал, словно вторя ритму чьего-то зловонного дыхания. Наблюдал ли этот кто-то за Ибо с интересом естествоиспытателя или же с жадностью охотника, ожидающего, пока уготованная ловушка захлопнется? Ибо не мог сказать точно. Более того, у Ибо не было ни времени, ни душевных сил поразмыслить над этим фактом глубоко и основательно. Однако он, будучи смекалистым и склонным к принятию быстрых, интуитивных решений, факт существования этой третьей силы принял легко и естественно. Та ночь кончилась для Ибо безопасно. Он уснул ближе к утру и проснулся уже по-настоящему дома, в тёплой и уютной постели, а после клевал носом почти весь день и даже пропустил поход в скейт-парк, чего прежде никогда не случалось. Мать косилась на него с подозрением, однако лишних вопросов задавать не стала. Всё-таки её сын неумолимо взрослел, и, каким бы сильным ни был порыв постелить ему столько соломы, сколько потребуется, она прекрасно понимала, что не сможет обезопасить его от падений на жизнь вперёд. Поэтому с уважением относилась к личному пространству и постепенно позволяла тому расширяться, уповая лишь на искренность и от природы открытую натуру Ибо. Тем не менее самому Ибо не удалось оградить родителей от волнений. Произошедшее той ночью он списал на удивительно яркий, пугающий, но всё же сон. Следующая же встреча с сердцем Тьмы уже не была такой безобидной. Она всё ещё сопровождалась полным онемением и тошнотворно сладким запахом, однако теперь на стенах появились тени, каплями стекающие вниз, собирающиеся в лужицы и протягивающие к нему, Ибо, свои тёмные языки. Ибо чувствовал — не понимал, откуда, но, — что льнут они к нему не просто так. Что за этим странным видением прячется чья-то недобрая воля, истинные намерения которой оставались неясными, но оттого не менее пугающими. Он пытался закричать. Там, во Тьме. Не получалось: горло сдавило спазмом, лёгким не хватало воздуха, а в уголках глаз проступили крупные слёзы отчаяния. Ибо чувствовал, что оставленный кем-то капкан со скрежетом, но неумолимо схлопывается и зубья вот-вот вопьются и раздавят его. Та ночь закончилась для Ибо в тёплых объятиях матери и долгой истерике, сквозь которую он отчаянно пытался рассказать о случившемся, но так и не смог подобрать нужных слов. Все казались ему блёклыми, слишком неясными, не отражающими суть и глубину пережитого. А ещё масштаб нависшей над ним опасности. Ибо был уверен — на этот раз точно, что Тьма захотела его и ни перед чем не остановится, чтобы заполучить. Мама утешала его, гладила по затылку и шептала, что всё хорошо, сейчас он в безопасности, и так будет до тех пор, пока она рядом. Ибо очень хотелось в это верить, но картина того, как чёрные сгустки формируют щупальца, тянутся к нему и смыкаются на горле, всё ещё стояла даже под закрытыми веками.

☆☆☆

Госпожа Цяо Цююэ была известна тем, что всегда добивалась своих целей. В их маленьком дворе именно за ней оставалось последнее слово в решении возникающих проблем, она договаривалась о лучших условиях от подрядчиков в случае ремонта и устанавливала комендантский час на посещение гостей, чтобы те не шумели под окнами. Со стороны можно было бы сказать, что манера поведения госпожи была слегка авторитарна, но на самом деле все жители их маленького закрытого дворика были безмерно благодарны Цяо Цююэ и с той же силой обожали её сына — Ван Ибо. Мальчик с ранних лет был воспитан, и даже несмотря на то, что энергия из него била ключом и чаще всего по голове, Ибо всегда с уважением относился к старшим, терпеливо к младшим и совершенно простодушно к одногодкам. Поэтому, когда их чада отправлялись на прогулку с Ван Ибо, родители могли быть уверены: дети вернутся домой истощёнными до последней капли и обессиленно покладистыми, а о том, чтобы те случайно не разбили голову о торчащую из асфальта арматурину, наверняка уже позаботилась госпожа Цяо Цююэ. Госпожа Цяо не могла не покорять своей целеустремлённостью и полной самоотдачей семье. За её заботу и готовность принимать сложные решения ценили её не только соседи, многочисленные родственники супруга, но и маленькое, полностью подконтрольное ей царство — семья Ван. Однако внезапное заявление сына, что его «пыталась сожрать Тьма», хоть и ненадолго, но выбило у неё почву из-под ног. Ван Ибо был добрым мальчиком, и всё у него в жизни шло хорошо и ко времени: он рано встал на ноги и сразу же побежал, был принят в школу и тут же вынудил директора вызвать родителей на «доверительную беседу» о том, что подстрекать детей на побег в ближайшую лавку мороженого очень нехорошо; поступил в балетный кружок и немедля обучил товарищей парочке «качовых» хип-хоп движений. Ибо был ребёнком непосредственным, но искренним в своём желании отдавать миру всего себя и получать взамен радость и обожание. Поэтому внезапный ночной кошмар сбил с толку прежде всего глубиной пережитых Ибо эмоций. Она ни на секунду не сомневалась в серьёзности случившегося. Цяо Цююэ понимала, что её добрый и светлый мальчик не стал бы разводить истерику на пустом месте, поэтому первым делом обратилась к врачу. С того момента жизнь Ибо превратилась в бесконечный лабиринт из белых больничных коридоров, докторов, что улыбались: каждый по-своему, но одинаково наигранно; и километров рецептурных лекарств, которые «Мы не уверены, но есть надежда, что сработает». Никто не мог дать внятного ответа, что это и откуда взялось, а главное, как с этим поступить, кроме как попытаться забыться в грузном, вязком и жарком после препаратов сне. Ибо начал угасать. Ни многочасовые разговоры, суть которых в конечном итоге сводилась к вопросам: «Тебя никто не обижает?», «Может быть, кто-то из взрослых, или друзей, или случайных товарищей трогал тебя без разрешения?», «Не было ли странного дяди в пальто, протягивающего таблетки на ладони?» — все они очень скоро надоели как Ибо, так и Цяо Цююэ, однако люди в белых халатах с завидным упорством продолжали их задавать. Всё искали и искали в душе Ибо внутреннее уродство, излом, случившийся то ли по воле обстоятельств, то ли из-за генетического сбоя, то ли по причине гнилого и несовершенного социума. Ван Ибо раз за разом давал одни и те же ответы, а между тем круги под глазами залегли всё сильнее, часов нормального сна становилось всё меньше, а от сердца Цяо Цююэ каждый день будто бы кто-то отрезал по маленькому кусочку. Счастье покидало уютную обитель семьи Ван ровно с той же скоростью, с которой Ибо становился всё беспокойнее. После того, как госпоже Цяо пришлось провести с рыдающим сыном всю ночь — от заката до самого рассвета, она наконец решилась. — Тебе больше это не нужно, — инструктировала она сына, попутно выбрасывая в мусорное ведро полупустые баночки с таблетками, выписанные кривым почерком рецепты и наставления по приёму. — Но, — начал было спор Ибо, — доктор Ма сказал, что скоро мне должно стать легче. — Ничего они не понимают, — вздохнула госпожа Цяо. — Если эти странные сны не ушли до сих пор, значит, лекарства бессильны. Ван Ибо поднял на неё обеспокоенный взгляд. Ему хотелось спросить, а что же тогда? Что ещё они могли сделать, если медицина оказалась бессильной перед недугом? Но вслух произнести эту жестокую фразу так и не решился. У мамы всегда был припасён ответ на любой вопрос и продуман план действий в любой ситуации. Верить в то, что госпожа Цяо вдруг столкнулась с тем, что не могла побороть, просто не хотелось. — Ничего, — она легко считала волнение сына, отставила мусорное ведро в сторону и присела рядом, опустив ладонь на его затылок. — Ничего, Ибо. Мы обязательно с этим разберёмся. Я разберусь. Ван Ибо поверил и, прикрыв глаза, уткнулся носом в изгиб маминой шеи. В ушах ещё долго пело мягкое: «Мы обязательно с этим разберёмся».

☆☆☆

Где-то в глубине души Ван Ибо знал, что ради благополучия собственного ребёнка госпожа Цяо Цююэ готова на многое. Но никогда не мог подумать (впрочем, как и глава семьи Ван, осмотрительно наблюдавший за происходящим со стороны), что мать готова откинуть законы здравого смысла и даже собственный, казалось бы, нерушимый принцип «Верю только собственным глазам» и обратиться за помощью к посланникам «иных миров». Разумеется, ранее Ибо приходилось пересекаться с разного рода шаманами и монахами, поскольку бабуля со стороны отца пусть и придерживалась того же принципа, что и госпожа Цяо, однако на всякий случай не упускала возможности ублажить разного рода духов подношениями от своего имени. Но он и подумать не мог, чтобы мама однажды решит сунуться к этим, по её же словам, шарлатанам за помощью. И если раньше Ван Ибо приходилось наблюдать, как серьёзные дяди с умными лицами и по линеечке развешанными на стене дипломами пытались сохранить хорошую мину при плохой игре, выдумывая очередной коктейль из раскрасок для дошкольников и снотворного, то сменившие их персонажи сохранять хоть каплю достоинства даже не пытались. За те несколько месяцев, за которые они с госпожой Цяо обошли без преувеличения каждое заведение эзотерического характера, что попадалось на пути, Ибо довелось наблюдать, как годившаяся ему в бабушки «посланница культа Единого Солнца» (будто бы их взаправду могло быть несколько?!) водила вокруг него хороводы, подпрыгивая на одной ноге и размахивая сушёной лягушкой, надутой на манер воздушного шарика. Какой-то Диснейленд из фильмов ужасов, возрастной ценз которых Ибо пока что не преодолел. Видел он и адекватного с виду буддистского монаха, который вынул из-под стола бронзовую статуэтку слона и велел погладить его хобот три тысячи раз, выражая таким образом своё смирение перед испытаниями, посланными Вселенной. Был даже странный католический священник, заливший всю кровать Ибо святой водой. Разумеется, никакая из этих сомнительных даже на вид процедур не принесла должного эффекта. А Ибо из-за постоянного страха и проблем со сном начал всерьёз задумываться, что сошёл с ума взаправду. Дворовые товарищи были позабыты, школьные друзья из-за прогулов и измученного вида Ибо очень быстро нашли себе компанию поприятнее и повеселее. Сил же на обожаемую физическую активность у Ибо попросту не оставалось. Таким образом он оказался со своими проблемами один на один. Лишь госпожа Цяо не оставляла попыток исправить положение дел и вернуть Ибо ту жизнь, которую он заслуживал и так любил. О «Храме Семи Звёзд» госпожа Цяо Цююэ узнала случайно. Ни на одной карте он не был отмечен, ни в одном справочнике не было о нём ни слова. Никто из родных, даже её чрезмерно набожная свекровь, ничего ровным счётом о нём не слышали. Однако же он стоял на вершине горы, образующей северную границу центрального парка. И хотя ветхую деревянную лесенку, змейкой уходящую к острому пику, сложно было назвать «приветливой» и «манящей», всё же она оказалась достаточно крепкой, чтобы в один жаркий пятничный полдень выдержать вес матери и сына, взбирающихся наверх. Всё, как и обещала торговка персиками из палатки на углу. Та, завидев их с Ибо на рынке, тут же позвала к себе, беспокойно осмотрела сначала мальчика, потом мать. Цокнула языком то ли недовольно, то ли сочувственно и в конечном итоге объяснила маршрут до святилища, всё время приговаривая: — Если уж там не помогут, то нет надежды. Совсем нет. Ах, бедный мальчик, бедный… Совсем малой ещё… Худой… Тень от раскидистых крон дубового леса дарила прохладу. Шелест листвы приятно перемежался с журчаниям бьющего неподалёку ключа. В воздухе разносился едва уловимый шум колышущейся «песни ветра». Уголок был по-настоящему чарующим, и наверняка многие нашли бы его достаточно привлекательным, чтобы скоротать обеденное время и немного передохнуть от раскалённого под майским солнцем асфальта и бетона. Тем не менее вокруг не было ни единой души. Будто бы праздно шатающиеся странники были этому месту не нужны и невидимый барьер тщательно оберегал это место от посторонних глаз и с опаской относился к каждому гостю. Ибо стало немного не по себе. Тени гуляли вокруг, игрались, возбуждая его воображение. Тревожили. Ему стало казаться, что это место, хоть и лишено людей, всё-таки не такое пустынное, как может показаться на первый взгляд. Многим позже Ван Ибо узнает некоторые тайны «Храма Семи Звёзд» и даже добавит в его летопись свою историю. Однако это случится потом. В ту первую встречу он показался ему чужим и неприветливым, несмотря на всё его внешнее величие.