Пятая фаза луны

Работа в кабинете наконец окончена, и, почувствовав себя абсолютно спокойным и свободным, словно не работал никогда в столовых горах в огромной лаборатории аномальных материалов, Фримен потягивает горячий кофе, бросая удивленный взгляд на часы. Они показывают чуть за девять вечера: Гордон задержался на рабочем месте, хотя вполне может почувствовать это и без часов. Все тело ломит: он не сдвинулся с места с начала рабочего дня, если не считать пары ходок до кофемашины. Прикрыв глаза, ученый ощущает, насколько же он устал. Очередной день в этом сумасшедшем месте уже не кажется таким сумасшедше-интересным, особенно когда он по счету далеко не в первой сотне. Однако, взглянув на аккуратную стопку исписанных бумаг, Гордон ощущает удовлетворение, в геометрической прогрессии растущее где-то внутри: выполненная до идеала работа не может не радовать. Все дни проходят идентично: мужчина в без двадцати восемь садится на автоматический поезд, что ровно через шесть минут привозит его на нужную станцию, откуда он идет к своему рабочему месту и сидит там, пока кто-то из ученых — или администратор — не решит проверить его или пока банально не закончится день. Фримен допивает свой кофе, что является его своеобразным ритуалом: без него и без пары мятных жвачек он просто не может существовать. Напевая бодрую мелодию, ученый выходит из кабинета и двигается по пустому длинному коридору, освещенному люминесцентными лампами. Обычно прямо на этом повороте его встречает Барни Калхаун — местный охранник и, параллельно с этим, его лучший друг. Он отмечает непривычное спокойствие парня, ведь обычно тот «сносит его с ног» очередной очень важной новостью, что по важности может переплюнуть даже исчезновение Борея. — Привет! — бодро произносит Калхаун, заглядывая своему неприступному другу в глаза. — Как прошел день? Двое направляются к платформе. — Отлично, как обычно, — пожимает Фримен плечами, ощущая каждый сустав ноющего тела. — Твой? — На колу мочало — начинай сначала, — закатывает он глаза. — Мне так надоели эти тупые индивиды с пучками зубочисток вместо мозгов. И их допустили защищать эту лабораторию, когда они не знают, чем обойма отличается от магазина! У эйчаров, видимо, совсем нет понимания, какие люди подходят для этой работы, а какие — нет. — Как много слов ты знаешь, оказывается, — Фримена пробирает теплая улыбка: Калхаун сейчас чем-то напоминает ему разъяренного медвежонка. — У меня относительно большей части ученых такое же мнение. — Ну вот, а ты еще удивляешься, что я умею говорить умные слова, — двое входят в пустой вагон, наблюдая, как массивные двери лаборатории с характерным звуком закрываются. — Хотя сам ты вообще не говоришь в чужом присутствии. — А, к слову говоря, зачем? — Знаешь, обычные люди имеют склонность к такому виду взаимодействий. Я лично бы не выдержал без разговоров, — хватается он за поручень: вагон трогается. Влетая из открытых окон, воздух здесь кажется более свежим, даже если кислорода в нем не больше, чем на дне океана. — А ты вон часами молчишь. — Ну, я работаю, а там язык не нужен. Барни вдруг думает, для чего может пригодиться язык Фримена, но мысль эту не озвучивает. И через секунду понимает, что не зря: только сейчас он замечает темные синяки под глазами Гордона и болезненно бледную кожу. Могло создаться обманчивое впечатление, что ученый вот-вот отключится, но прогулка до поезда приятно разогнала кровь по телу, вызывая прилив бодрости. — Ты выглядишь уставшим, — осторожно замечает охранник, глядя в глаза собеседника. Фримен непроницаем, однако обеспокоенный тон Калхауна отзывается легким давлением где-то в груди. — Ты хоть когда-нибудь спишь? — Редко, — отвечает тот, находя в себе силы ответить взглядом на взгляд. — Что значит «редко»? — едко спрашивает Калхаун, продолжая играть в гляделки. — Ты в курсе, как устроен организм человека? Ты себя хотя бы раз в зеркало-то видел, а? — Ты чего так кипятишься? — скрещивает руки на груди он. — Ты похож на полудохлую рыбу, — на это Фримен фыркает и усмехается, ощущая параллельно укол совести. — У тебя глаза красные, как у наркомана, под ними мешки такие, что Санта мог бы в них подарки носить! Что с тобой, черт возьми? Гордон приподнимает бровь, оценивающе оглядывая охранника, отмечает детали: слегка учащенное дыхание, нахмуренные брови, скрещенные на груди руки. Калхаун напоминает Фримену его маму, в очередной раз корящую за очередную шалость, по-настоящему беспокоящуюся за него, и это так... Сложно сказать, чего тут больше: неловкости или умиления, или еще чего-то неуловимого, неизвестного, но такого теплого. Однако охранник не считает нужным продолжать донесение прописных истин до непонятливых ученых и оставшуюся дорогу молчит. Когда Калхаун сходит с рейса, Фримен вдруг осознает, что наедине ему вовсе не так комфортно, как, казалось, было раньше. В юности, в детстве он всегда любил уединение: работа размеренно шла, никто не мешал спокойному ходу мыслей и никто не старался с ним разговаривать. Все было ровно так же, как и должно быть, но именно сейчас, в темноте автоматического поезда было бы куда уютнее с Барни, что развеивает общую атмосферу и не дает Фримену окончательно погрязнуть в пучине скуки. В голове яркими картинками возникают особенные моменты, связанные с Калхауном. Когда они там впервые познакомились?.. Барни похерил кофемашинку, точно. — Ты здесь даже не работаешь! Иди к себе в департамент, там кофе хоть фонтаном пускай, а не здесь!.. Фриман повернулся к источнику шума. Его администратор тщетно пытался остановить поток льющегося на пол драгоценного ароматного напитка. — Позвольте, сэр, я не виноват, что она решила, что мне нужен литр кофе, а не кружка! Сама машинка была строптивая, это знал весь отдел, поэтому обращались к ней не иначе как миссис Робуста и никогда, ни при каких обстоятельствах не нажимали кнопку отмены. «Придурок. Столько шума из ничего». И когда охранник поймал взгляд ученого, как-то даже немного поник. — Вытирай, остолоп, чего стоишь?! Но в тот день Гордон умудрился перепутать коридоры. Все же Черная Меза — не что иное, как сеть связанных между собой кабинетов, проходов и коридоров, по организованности с которой могло бы сравниться только нью-йоркское метро. Гордон там однажды побывал, и хватит. — Потерялись? — хмыкнул охранник, наблюдая, как ученый в пятый раз проходит мимо. Фримен развел руками и закивал. — О, я тут все переходы знаю... А вы, собственно, куда попасть хотите? А вот это был, блин, специальный вопрос, тут не покиваешь. — Я ищу мистера... Кляйнера. — Далеко вы заплутали. Идем. Вскоре этот болтливый охранник рассказал Фримену все, что знал об искомой персоне, о том, над чем работал его отдел, о том, что двое в туалете болтали о Борее, о том, что подавали в столовой, а еще что программисты козлы. Почему? Ну, знаете, есть много очевидных вещей: солнце встает на востоке, вода мокрая, а программисты — козлы. Ученый оказался покорным слушателем, без стыда пропуская мимо ушей все, однако создавая заинтересованный вид. Тем не менее, за пару минут между ними создалась особая атмосфера какого-то... доверия, и даже когда Гордон нашел пресловутого Кляйнера, о котором Калхаун выразился как «милый дядечка с доброй улыбкой, такого не спутать», они стояли около двери и болтали обо всем, что было интересно уже им двоим. Ну, Фримен подкидывал тему и слушал эту чудесную болтовню обо всем и ни о чем. Тем не менее, за всеми этими разговорами прошло два года, что Фримен тут работал. И еще ни разу ученый не пожалел, что встретил его. А сейчас Фримену ничего не остается, как подняться со своего места и встать около двери, когда он видит огоньки. Вот, секунд двадцать, и автоматический поезд останавливается, раскрывая двери. Гордон неизвестно зачем оглядывается по сторонам и несмело бредет по темному коридору. Комната находится довольно близко: пара поворотов и мужчина открывает дверь, впуская слегка прохладный воздух в помещение, в котором не бывал уже несколько дней. С твердым намерением лечь спать он направляется прямо к кровати и замирает перед ней, ожидая чего-то неизвестного, однако быстро одергивает себя. Оказавшись под одеялом, тот чувствует всю обрушившуюся усталость и холод, что вновь заставляет его задуматься: все же Барни был прав, тысячу раз прав, и он и впрямь не уделяет должного внимания такой важной вещи, как здоровье. Гордон тяжело переворачивается на левый бок, ощущая небывалое наслаждение, с этим может сравниться только то чувство, когда ему в шесть лет подарили его первую энциклопедию. Хотел бы сейчас Гордон вернуться в те детские года, когда он только начал познавать этот мир, да только это уже невозможно. И в этот же момент появляется немного странная, но почему-то приятная мысль, что Барни и является тем самым отображением чего-то нового, неизведанного, неоткрытого. Никогда не угадаешь, что узнаешь в новом эксперименте. Никогда не угадаешь, в какие дебри заведет блуждающая мысль в чужом уме. Фримен наконец закрывает глаза, постепенно отпуская мысли и позволяя организму перейти в бессознательное состояние, однако тепло от одеяла предательски куда-то исчезает. Мужчина слышит гул, мысленно отмечая, что окно его открыто, и дает себе обещание его закрыть, как только он проснется, ведь больше, чем два часа он точно спать не будет, а хотя бы раз в неделю такую роскошь себе позволить можно. Однако совсем вблизи раздается знакомый голос. — Гордон, мать твою! — ученый окончательно просыпается от сильного толчка в плечо и с явным неудовольствием смотрит на говорящего. — Я, конечно, тебя очень ценю как человека и все такое, но... это моя, блин, кровать!