Пятая фаза луны

Барни сидит рядом и внимательно вглядывается в лицо друга, садящегося и в панике шарящего по кровати и тумбочке в поисках чего-то. Замечает, что Гордону больше идет без очков, жаль только, что он все еще выглядит как несвежий зомби. — Нихера не понимаю… — шепчет Фримен, поднимая глаза на Барни, чтобы тут же отвернуться: Калхаун не имеет привычки спать в одежде. А Фримен прямо в халате и завалился. — Послушай, ладно, я опущу тот факт, что ты перепутал комнаты, хотя прекрасно помню, что закрывался, но как ты мог меня-то не заметить, когда ложился?! — Я… — зависает ученый, хмурясь и прикрывая рот рукой. — Я не знаю… — У тебя вообще все хорошо? — смотрит Барни на часы, чтобы выяснить, что проспал он не дольше пятнадцати минут, прежде чем ощутить рядом чье-то тепло. Возвращается взглядом к Гордону, который пытается оглядеться получше полуслепыми глазами, однако избегая смотреть на самого Калхауна. Неужели его так легко смутить хорошей физической формой? Исключительно из вежливости Барни принимает решение хотя бы штаны надеть. — Не слышу ответа. Полуодетый Калхаун — зрелище немного менее волнующее, чем не одетый вовсе, но Фримен обеспокоен не только этим фактом. Подумав, он только пожимает плечами. — Может это… Может, ты лунатик? — ерошит волосы на затылке Калхаун. — Никогда такого не было. Надеюсь… Не знаю, надеюсь, нет. Извини, не хотел тебя будить. — Херня вопрос, — отмахивается он. — Тут другая проблема: раз такого раньше не было, значит тебе надо к врачу. — Иди со своим врачом знаешь, куда?! — вдруг поднимает голову Гордон, чтобы уставиться прямо в глаза собеседника. Ну, в два пятна на том месте, где они, предположительно, находятся. — Не мотай себе последние нервы, — хихикает Барни. — Медосмотр завтра, тебе все скажут. — Не пойду я ни на какой медосмотр. — Боишься, что ль? Да ладно тебе, доктор просто на тебя посмотрит, возьмет кровь. Ничего страшного, как комарик укусит… Чего я рассказываю, он у нас раз в полгода, ты уже должен был там побывать… три раза? Фримен медленно и очень неуверенно кивает. Если бы он туда действительно ходил... Калхаун с умилением и жалостью смотрит на растрепанного ученого, сидящего на постели. Бледный и с красными глазами, он кажется ему абсолютно беспомощным. — Ну хочешь, я туда с тобой пойду? Ничего страшного не будет, честно. — Как будто ты за них отвечаешь. — Окей, за них — нет. Зато за себя вполне. Давай, поднимайся, я оденусь и отведу тебя назад, лунатик несчастный. И чтобы завтра был выспавшийся, бодрый и здоровый, понял? Аспирин нужен? Высокий, накачанный, симпатичный мужчина только предложил Фримену отвести его чуть ли не за ручку до комнаты («Ты же заблудишься со своим зрением и топографическим кретинизмом!»), а на следующий день — проводить до медкабинета. Это когда Гордон только начинал, то не знал даже как до кабинета добраться, но сейчас он посоревнуется с Барни в ориентировании даже без очков. Необходимости вести его на самом деле нет никакой, но это выбор самого Калхауна. С одной стороны, в груди от этого становится несколько теплее (впрочем, не только в груди), но Гордон решает, что, чтобы заставить его пройти осмотр, нужно чуть больше, чем... ну... В общем, добровольно он туда не пойдет, пусть Калхаун даже не пытается.

***

Наутро Фримен обнаруживает себя уже в своей кровати, отмечая (в кои то веки) отсутствие физической усталости. Машинально нащупав на тумбочке очки, он надевает их, и мир становится четче, теряя весь мистический туманный шарм. Гордон улыбается, вспоминая, кто отвел его назад. Ученого немного удивляет, насколько свободно себя чувствовал Барни в его присутствии. Ноль смущения. Впрочем, смущаться там действительно нечего: нужно гордиться. И Фримен, все так же глупо улыбаясь, откидывается назад на кровать. Он может погнать прочь мысли, что приходят ему в голову в тот момент, но зачем? Утро, особенно после душа, становится еще добрее, да и ночью он спал, как убитый. Даже сон какой-то видел (впервые за последние лет семь). Фримен смотрит в зеркало, отмечая привычные синяки под глазами, но лицо, тем не менее, теперь можно назвать свежим, пусть и с сильной натяжкой. Пусть так, но теперь понятно, что он действительно спал. На часах — восемь десять. Через двадцать минут приедет автоматический поезд. Кофе в этот раз получается особенно вкусный, и пока есть время, Фримен чуть не тает от удовольствия. Оказывается, если хотя бы попытаться спать нормально, мир становится гораздо ярче, а мысли — легче и приятней. Все портит только безвкусный завтрак из недельного пайка. Гордон с хрустом и не без удовольствия потягивается, накидывает халат и покидает комнату. В коридоре общаются люди, никто особенно не торопится, кивками или вслух здороваются с соседом. Автоматический поезд уже поджидает его с открытыми дверями. Гордон усаживается в удобное кресло, внезапно вспоминая, что сегодня медосмотр. Фримен туда все еще не хочет, ничего не поменялось. Он не боится врачей или вида крови, но что-то внутри как будто говорит, что ему туда не надо. Он и без врачей знает, что у него хронический недосып, херовый иммунитет и сколиоз, зачем еще что-то искать? И вдруг он внезапно осознает, что именно ему не нравится во всей этой глупой затее: банальное взаимодействие с людьми. Сама идея внушает чувство тревоги. Сколько себя помнил за все два года, свободно общаться получалось только с Барни, что было, кстати, довольно необычно – скажи ему кто до того, как он устроился в Черную Мезу, что он подружится с этим вечно несерьезным пиздаболом, ученый бы рассмеялся ему в лицо. А другие? Они же практически не видят его, не общаются, а тут будут касаться. Бр-р, даже мурашки по коже. Фримен убегал от врачей с самого детства, потому что ничего хорошего от них ждать не приходилось. И Калхаун был одним из тех немногих людей, которым Гордон бы доверился. У него наверняка такие сильные и теплые руки... А впрочем, вот и владелец этих самых рук: машет Гордону с платформы рядом с общагами охранников. Поезд останавливается, впуская людей. — Доброе утро, — пропевает Калхаун, с грацией кошки занимая место сбоку от Гордона. — Как тебе спалось эти девять часов? — Девять? — с недоверием спрашивает тот. — Ну, если ты не танцевал что-то вроде стриптиза до трех часов ночи, то да, примерно столько. А что, по ощущениям несколько месяцев? — Спасибо, — проигнорировав всю предыдущую реплику, скалится Гордон. — Хорошо мне спалось. Но он благодарен, что тот спросил. — Рад за тебя. Даже если мне пришлось вставать и вести тебя через всю Мезу домой. Фримен судорожно вздыхает, стараясь не смотреть в глаза собеседника. — Я правда не знаю, как это произошло. — Не парься, я все понял. Я знаю, что если бы ты шел намеренно, не стал бы ложиться в мою кровать, а лег бы прямо на меня. Гордон отводит взгляд: он бы не позволил себе такое, даже если бы очень захотел. Но, надо сказать, в этом что-то есть... — Ты про медосмотр помнишь? — как бы невзначай бросает Барни. Сердце учёного бьется немного быстрее, но он кивает. — Ты боишься? — наклоняется Калхаун чуть ближе. — Немного... — Ваш отдел на медосмотр идет после нашего, как раз я схожу, потом ты. Я понимаю, что тебе это все не нравится, но ты сам, надеюсь, понимаешь, что это нужно сделать. Фримен закусывает губу, до последнего надеясь, что ему удастся свалить из-под носа охранника. — Ладно. От Барни всегда можно скрыться в туалете. Или в каком-нибудь запутанном коридоре. На крайний случай всегда есть вентиляция, куда худой Фримен прекрасно помещается.

***

Когда Калхаун ушел в кабинет, Фримен спрятался у Кляйнера и попросил ни в коем случае его не выдавать, но план провалился от банальной невнимательности: Барни настиг Гордона там, где он должен был оказаться: у него на рабочем месте. И он действительно его за руку тащил, сколько бы ученый ни упирался. — Предатель! — опуская рукав халата, Гордон выходит из кабинета. И натыкается лишь на озорную улыбку, что бесит до зубовного скрежета. — Все для тебя, дружище! Брин хотя бы не будет визжать, как свинья, как обычно. — Не, это Магнуссону больше подходит. Они выходят из кабинета и расходятся по своим местам: Фримен — опять прожигать свое терпение и время за тоннами бесполезных бумажек, а Калхаун — снова любоваться на стремительно тупеющих придурков, именуемых его коллегами. День Гордона подходит к концу, и он снова смотрит на часы — еще полчаса до приезда автоматического поезда. Он делает себе кофе, как и обычно, и вскрывает пачку непонятного печенья. Оно, должно быть, провалялось на складе пару унылых лет, прежде чем попасть ему в руки. Но оно было, справедливости ради, не таким уж отвратительным на вкус. Зацикливание на таких случайных мелочах иногда помогает отвлечься от чего-то проблемного. Где-то аварийная ситуация, пропущенный документ, а ты думаешь, с какой начинкой пирожок попадется в пайке завтра. Тишину прерывает стук в дверь. Гордон смотрит на нее с таким подозрением, с каким смотрят на очень довольного кота возле холодильника. «Пожаловал кто-то чуть пунктуальнее Калхауна. Даже интересно, какая важная шишка решила снизойти до меня в столь поздний час». За дверью — никого. Ученый высовывает голову и оглядывается. Даже намека нет на чужое присутствие. Если кто-то и есть, то мирно сидит в своем кабинетике и пишет очередной отчет этому Брину... Которого Гордон всегда недолюбливал. Может, это все же Барни развлекается? Постучаться и тут же убежать — вполне в его стиле. Впрочем, Фримен никого не окликает, делает несколько шагов по тому коридору, где его всегда встречал Калхаун. За спиной раздается звук шагов, но ученый не успевает обернуться: кто-то большой успевает взять его в захват сзади и пихнуть в лицо какую-то вонючую тряпку. Запах подозрительно знакомый, но Гордон не успевает больше ничего подумать: тело перестает слушаться, люминесцентные лампы делают перед глазами несколько красивых па и через мгновение затухают.