Сожжённый мирт

Всё здесь казалось ему одновременно знакомым и нет.

Всё: начиная с тёмных пятиэтажных зданий, стоящих почти вплотную, и заканчивая такой же тёмной магией, окутывающей весь дом, указывая на него, но вместе с тем пряча его за собой — напоминало ему о тех годах, когда их было семеро, о тех годах, когда он ещё помнил, как выглядит. Его собственные силы: его волшебство, напоминающее ему прохладный осенний вечер под звёдным небом; его пламя — тёмно-синее, похожее, скорее, на остывший чай, чем на раскалённый пожар, каким всегда его описывают — кружили внутри него, всегда сдерживаемые, но до сих пор почему-то не отвернувшись от него, до сих старающиеся защитить. Он — шаман, живущий вот уже больше тысячи двухсот лет; один из двух «человек» на свете, владеющий обеими силами; единственный, кто может напрямую общаться с одной из Сестёр, не находясь при этом на грани смерти — наконец-то чувствовал себя чуть менее уставшим. Теперь, вместо того, чтобы просто утомлённо вздыхать и тереть ноющие из-за постоянной бессонницы виски, он раздражённо зевал и жмурился из-за закатного света солнца. Магия, обитающая в доме, радостно приветствовала его, одного из основателей Рода, тогда ещё не Древнейшего и Благороднейшего; но твёрдо отказывалась открывать ему дверь, изо всех сил защищая своего последнего подопечного, нашедшего укрытие под её присмотром. Магия, обитающая в доме — магия целого Рода, который стал слабее его одного — звала его к себе. Она, зная, кто он, чувствуя в нём ту самую тьму, которая навсегда изменила целую огромную Семью, ненавидела его все эти годы, но всё же скучала, и теперь подталкивала его к нынешнему дому Рода — хотя от Рода-то ничего и не осталось — и просила постучать в тёмную дверь, обвешанную буквально защитным чарами. Она ни в коем случае не прощала его — никто не смог бы простить, не после того, что он сделал — но принимала его. Принимала призрачную цепь на его шее; принимала восемь — в этот раз — невидимых поводков в его руках; прининимала метафорические оборванные ленты на его запястьях, тянущиеся к прошлым версиям радуги, уже ушедшим или замёрзшим во мраке. Принимала неправильную — не ту, совершенно не ту — внешность; принимала светлые волосы и глаза, спрятанные за проволочными очками; принимала две спрятанные внутри: сдерживаемые и так же, как и он, скованные силы; принимала так и неизменившееся за эти годы имя, подходящее ему, но такое противное после всех криков и мольб о пощаде его собственных детей и пары следующих наборов. Он всё же постучал, не смея ещё дольше игнорировать приказ Госпожи Тринисетте и сам желая убедиться что с нынешней радугой всё в порядке, после почти месяца его отсутствия. — Здравствуй, маленькое небо, — слабо улыбнулся он и широко зевнул, когда ему сразу, не дав даже мгновения, чтобы подготовиться открыли дверь. — Ты что караулил меня, ожидая, когда же я соизволю постучать? — Ага, — усмехнулся подросток, спокойно пропуская его в дом словно это не шаман буквально проклял его и его новых товарищей. — Здравствуйте, мистер Кавахира. Шахматноголовый, оставивший сегодня своё тяжёлое металлическое одеяние, маску и трость, дома, только покачал головой на это дружелюбное приветствие и такое беспечное предложение войти и снова зевнул, взъерошив Поттеру волосы. — Ну если ты приглашаешь… Такие же тёмные, как и всё, принадлежащее этой Семьи после его «ухода», обои покрывали стены прихожей, подчёркивая то, что в доме было слишком темно, и как будто поглащая весь — и так, между прочим, несильный — свет. Нога тролля, из которой кто-то додумался сделать подставку для зонтов, стояла прямо возле входной двери, мешая спокойно пройти вглубь квартиры, но он спокойно переступила через неё, всё-таки находясь в гостях и стараясь ничего не сломать. Головы эльфов висели под потолком, совершенно не удивляя, только заставляя порадоваться за бедных домовиков, которые так сильно нравились своим хозяевам, что те решили оставить их себе даже после того, как они стали бесполезны. Этот особняк был совершенно не таким, как собственный дом Кавахиры. У него никогда не было беспорядка — даже когда он в очередной раз перебирал свою коллекцию и переставлял её в другом порядке, всё находилось строго на своих местах. Всё дерево всегда было вытерто, залакировано и чуть ли не блестело. Всё стекло всегда сияло идеальными чистотой и прозрачностью. В этом же доме… Нет, шаман ни в коем случае не хотел сказать, что в особняке «Древнейшего и Благороднейшего» было грязно — это было бы оскорблением эльфов. Но здесь было немного неряшливо? Вот красивая, но словно детская, голубая книга, оставленная в столовой, и так и не убранная обратно в библиотеку. Вот небрежно висящий на спинке дивана в гостиной пропахший кофе плед и закинутый рядом белый лабораторный халат. Вот оставленные на столе толстый блокнот, несколько тяжёлых старых фолиантов и простой карандаш. Дом, несмотря на то, что от Семьи, которая им владеет, считай, ничего не осталось, выглядел обжитым и почти живым. — Честно говоря, мы надеялись, что Вы придёте, — начал юный волшебник, сменивший недавно имя. — У нас возникли некоторые вопросы… — Мы? — удивился Шахматноголовый, шагнув в прихожую, но остановившись на полпути. — О, прошу прощения, нужно ли разуваться у тебя дома? — Как Вам удобно, — отмахнулся ныне, вроде бы, Микан, сам стоя босиком. — А мы это я и остальные аркобалено, — он неуверенно склонил голову набок и, подождав решившего-таки разуться Кавахиру, жестом показал, куда нужно идти. — В этом есть что-то странное? — Не то, чтобы, — рассеянно усмехнулся шаман и чуть нахмурился. — А где, кстати остальные? — Вайпер и Скалл поехали за вещами и компаньонами, — пожал плечами Блэк, не совсем, похоже, понимая, что за «компаньонов» имели в виду его Хранители. — А Фонг решил ненадолго вернуться в Китай. Он в который уже раз убедился, что нынешняя радуга лучше, чем, наверное, все предыдущие, кроме разве что самой первой, и нравится ему больше всех, уступая только его собственным детям. Невозможно было представить членов какого-то другого поколения «Сильнейшей семёрки», которые бы с такой лёгкостью принимали друг друга. Невозможно было представить, чтобы они так легко принимали совершено новое небо, не принадлежащее даже к «огненным». Невозможно было представить, чтобы прошлые семёрки жили в одном доме или даже в одном городе дольше чем было абсолютно необходимо. Невозможно было представить, чтобы они так легко доверяли друг другу, что позволяли заходить в их дома и брать какие-то вещи. Невозможно было представить, чтобы аркобалено так спокойно, не проявляя открытой ненависти — только недовольство и то рассыпающееся под взглядом серых глаз Карла — встречали его. Его — «Шахматноголового ублюдка», как его однажды назвал один из прошлых солнц радуги — Бермуда. Его — человека, который проклял их и изначально обрёк на отвратительное существование в виде детей, а потом невероятно болезненную смерть. — Итак, — Кавахира с очередным зевком опустился в кресло напротив нынешнего набора сильнейших. — Что Вы хотели узнать? — Ну вообще-то несколько вещей, — задумчиво протянул гроза, стянув со стола блокнот и быстро пролистав его, пытаясь, видимо, найти нужную страницу в ворохе своих записей. — Для начала, — прервала его смешанный неправильный дождь — Что ты делал, что пришёл к нам так поздно? — спросила она серьёзно, удерживая своего ученика от какой-нибудь глупости. — Я думала, что ты явишься, как только мы поговорим с небом. — Я спал, — легко пожал плечами шаман. — Что? — удивился второй дождь, перестав даже недовольно сжимать зубы. — С конца декабря, что ли? — Да, с Рождества, — отмахнулся он. — Но это не имеет отношения к тому, о чём вы хотите знать, не так ли? Шахматноголовый снова зевнул и раздражённо поморщился из-за этого досадного рефлекса. Почти месяц сна в тишине, темноте и тепле его дома, конечно, помог ему избавиться от части усталости, но это дурацкое желание постоянно зевать уже откровенно надоело. «Даже не знаешь, — Кавахира встряхнул головой отгоняя остатки сна, так и невыветрившихся за те пару часов, что он бодрствовал. — Что хуже — быть уставшим или постоянно зевать?» — На самом деле — после недолгих переглядок взял слово Микан. — Мы хотели бы узнать об Этамин Адайн Неро. — Портрет сказал нам, что она, — продолжил Верде и прочитал из блокнота цитату того портрета. — «Заставила своего мужа проклясть семерых их детей, — он с интересом взглянул на шамана. — Превратив их навсегда в беспомощный младенцев, и наградив неснимающимися пустышками». — Вы хотите, чтобы я рассказал вам о проклятии, — понял шаман. — Сейчас? — Ну а когда ещё? — пожал плечами Реборн. — Мы бы, конечно, хотели услышать об этом, когда все будут дома, — он нахмурился и закинул ногу на ногу. — Но неизвестно, когда ты в следующий раз соизволишь к нам заглянуть.