feel you

=1521= Маккари находит Друига на рассвете, когда и ацтеки, и испанские конкистадоры — все те, кого он увел из гибнущего Теночтитлана, спят прямо на земле, подчинившись его мысленному приказу. Сам бунтарь сидит в стороне, на камнях и встречает бывшую соратницу колкой улыбкой. Маккари осматривает его с головы до ног и выводит своими проворными пальцами: «Хочешь создать Утопию?». Друиг чутко отслеживал все гуманистические идеи, возникающие в человеческом обществе, видимо в надежде, что просвящение и добро победят жестокость и жажду наживы. «Возможно», — Друиг дважды опускает сжатые в кулаки ладони и говорит: — Тебя отправила Аяк? Вернуть меня в лоно семейства? Маккари мрачнеет. Объясняет, что произошло в храме после его ухода. Вместо того, чтобы следить за руками Маккари, Друиг смотрит, как солнечные лучи золотят ее кожу и волосы, сплетенные в косы. «Пойдешь со мной?» — задает он вопрос раньше, чем она заканчивает длинное предложение о том, куда переправила Гильгамеша и Фину. Руки Маккари спотыкаются, она смотрит на него с неподдельным удивлением, близком к панике. «Ты знаешь, не по мне сидеть на одном месте», — осторожная улыбка сопровождает это предложение. «И потом, ты любишь людей гораздо больше меня», — еще одно медленно выведенное утверждение. Друигу кажется, она вот-вот сорвется с места, оставив тающий золотой след. «Но я помогу тебе построить город», — заканчивает Маккари, — «Там, где ты решишь обосноваться». — Не нужно, — качает головой тот. — Лучше навести меня через сотню лет и посмотри, что у меня получилось. «Сотню? Ты шутишь», — мелькает яркая улыбка. «Мы прикончили всех девиантов, мы улетим домой раньше, чем кончится это десятилетие». — Я бы не был так уверен, моя милая, милая Маккари. =1615= Он замечает ее со сторожевой башни: длинный золотой росчерк, словно хвост кометы, а затем посреди леса появляется Маккари. Его прекрасная Маккари. В мыслях Друиг всегда называл ее только так. Вечная входит во двор, и он мгновенно отсылает всех людей вокруг в другие места деревни. На Маккари красивый, хотя и явно мужской костюм из той части Земли, что зовется Старым светом: короткий пиджак, облегающие брюки и широкий пояс. Через плечо перекинут вещевой мешок на ремне, а в руках — пара книг в кожаных переплетах. «Как быстро летит время», — жестикулирует Друиг, подходя ближе. — Столетие на исходе, а мы все еще здесь. Скучала по мне? — он улыбается одним лишь уголком рта, ничем не выдавая свое волнение от того, что снова видит ее. Она отвечает ему яркой улыбкой и кивает. Перекладывает книги под левую руку, показывает жестами: «Ты неплохо справляешься,» — и обводит свободной рукой пространство вокруг. Они устраиваются на бортике бассейна с питьевой водой, рядом с брошенными деревянными ведрами. Друиг чувствует солоноватый запах океана, пропитавший одежду Маккари, и еще маслянистый восточный аромат, знакомый и незнакомый одновременно. Где она пропадала все то время, что он строил свой элизиум, какие места посетила и с кем провела последние девяносто четыре года? «Это тебе», — показывает Маккари и протягивает ему принесенные фолианты. «Люди научились писать истории. Свои, а не те, что рассказывала им Спрайт». Друиг читает названия. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» и «Сонеты Шекспира». «В твоей Утопии должна быть библиотека. Начни с этого». Он меряет ее любопытным взглядом: Маккари раньше не проявляла большого интереса к выдуманным историям. Ее больше занимали артефакты и те произведения людского искусства, которые можно было унести в кармане. Она пожимает плечами в ответ на его невысказанный вопрос. «Мне скучно. Мы — Икарис, Гильгамеш, Кинго — воины, чьи битвы и ратные подвиги остались в прошлом. Мы не знаем, чем занять себя на этой планете. Каждый справляется по-своему». — Ты видишь их? «Время от времени», — Маккари тянется к своему мешку. «У меня есть еще кое-что для тебя. Твои любимые оливки с Крита, цейлонская корица для выпечки и напитков и пирог с веджимайтом от Гильгамеша. У меня — книги, у него — рецепты», — она поочередно выкладывает на бортик бассейна глиняный горшок, сладко пахнущий мешочек с пряностью и завернутый в ткань кусок пирога. Друиг смотрит на эти предметы, точно это дары волхвов, и сердце его сжимается от неясной радости и нежности к той, что их принесла. Маккари остается на неопределенное время. Они разговаривают, совершая длинные дневные прогулки, а вечером Друиг лично варит ей какао с ванилью и они сидят у костра, пока угли не превратятся в пепел. Иногда Маккари в лицах разыгрывает сцены из спектаклей, что видела на сцене театра «Глобус», а в «Сонетах» Друиг находит стихотворение, посвященное некой «смуглой леди» и у него рождается подозрение, кому автор мог посвятить его. Однажды они лежат в гамаке, смотрят на величественный Млечный путь и россыпь звезд вокруг него, и Маккари, тяжело вздохнув, показывает: «Я хочу домой». Друиг не знает, что ей ответить. Какие-то неясные образы, простор и космический холод — это все, что он помнит об Олимпии. Он не знает, что этому виной — долгий срок вдали от прародины или игры его разума. Мысль о том, что Маккари возможно скучает не о месте, а ком-то оставленном там, причиняет боль. Той ночью она засыпает в его объятьях, и Друиг не смыкает глаз до самого рассвета, наслаждаясь ее близостью и теплом. Но наступает утро, в которое он застает ее во дворе со своим походным мешком за плечами и новой шляпе, что сплели для Маккари дети из его поселения. Едва взглянув на нее, Друиг бьет ребром ладони одной руки по раскрытой ладони другой: «Останься!». Маккари качает головой. «Знаешь, в океане есть рыба, которой необходимо все время плыть, иначе она не сможет дышать. Мы с ней похожи, мне нужно все время куда-то двигаться, чтобы жить. Даже не представляешь, какой маленькой кажется Земля, когда ты постоянно в пути», — она улыбается, но в ее глазах отражается грусть. «Останься, я покажу, какой огромной может оказаться эта долина», — Друиг изо всех сил цепляется за возможность остановить ее. «Я очень скоро появлюсь на твоем пороге снова», — на прощание Маккари обхватывает его плечо, и Друиг еще долго чувствует это касание после того, как она уходит.