Эгоизм

      Сколько Кэрол себя помнила, ее семья всегда во всем нуждалась, а уж после падения Сигансины нелегко пришлось вообще всем: беженцев было много, Трост и до этого не отличался ни большими запасами продовольствия, ни нехваткой рабочих рук, а делать что-то надо было. Весь город оказался в глубочайшем кризисе — буханка хлеба в день была уже вполне приемлемой порцией. Это ужасало. Она смотрела, как с каждым днем родители становились все слабее и могла думать лишь о том, как помочь, как облегчить участь и так загоняющих себя в гроб из-за нее близких, но решения не находила.       Уроженцы города были не настолько выгодными работниками, как спасенные, которые готовы работать за сущие копейки, лишь бы что-то поесть. Кэрол понимала: они не виноваты, — но все равно крепко сжимала кулаки, старательно терла грязным пальцами глаза, чтобы не дать слезам выйти наружу, и шмыгала носом в материнских объятиях.       — Милая, мы с папой со всем справимся, не мучай себя, — шептала матушка и гладила ее по голове.       Но отпустить ситуацию Кэрол не могла даже спустя годы. Стояла у окна, мыла посуду и наблюдала за детьми, игравшими в солдат: кто-то, гордо задрав нос, изображал полицию, а кто-то — всеми силами пытался победить титанов в лице кукол, как то делали разведчики. Ей эти игры всегда казались глупыми и наивными. Хоть один из этой ребятни знал, сколько людей умирало день ото дня на каждом походе разведкорпуса? Вряд ли. Да и зарабатывали там сущие копейки — какой толк от опасной работы, не приносящей почти ничего? Такую бессмыслицу Кэрол не понимала и понимать не хотела.       Она поставила последнюю тарелку сушиться и вытерла руки.       В четырнадцать лет на работу принимали с большей охотой, но платили все также ничтожно мало, и с этим нужно было что-то делать. От пары медяков жизнь не поменяется, потому что едва ли держалась от падения на самое дно.       Ей пришлось идти туда, куда меньше всего когда-либо хотелось.       Кадетский корпус брал всех желающих, не требовал оплаты и учил всему, что нужно было солдатам. Он обеспечивал будущее тем, кто занимал лучшие места, и ради этого можно было рискнуть, даже если из-за этого пострадают другие       Стать лучшей ради семьи — вот ее цель.

***

      Поступление ознаменовало в ее жизни две вещи: прощание с семьей и ссора с ней же. Родители не понимали и смотрели на ситуацию слишком категорично: жить счастливо можно и так, как они жили до этого всю жизнь, и ничего не случится от того, что жизнь эта от жалованья до жалованья, что бороться приходилось за каждую монету, что дом их с каждым годом все больше походил на сарай. Кэрол не хотела такой жизни ни себе, ни уж тем более им и мириться с ней отказывалась: они заслужили своим трудом большего, и ради этого она собиралась работать еще больше, надеть полицейскую форму и служить.       Матушку все же удалось уговорить с большим трудом — с ней успокоился и отец, взяв слово, что навещать она будет их при любой возможности. Отказать Кэрол не могла и перед уходом крепко обняла родителей, зная: встретятся они не так скоро, как хотелось бы, и она будет безумно скучать.       Эти мысли, засевшие в голове на ближайшую неделю, лишь укрепились, когда она вошла в казармы, чтобы оставить вещи и переодеться в форму. Девушек здесь было не так уж и много, и все, как на подбор, сторонились других — Кэрол тоже не стремилась начать с ними разговор и, переодевшись, выскочила на улицу. Все шли в одну сторону, кто-то переговаривался, кто-то трясся, как будто уже стоял над пропастью. Она понимала таких людей особенно сильно: далеко не все здесь были по своей воли и еще большее количество людей — готовы к будущему.       Кэрол наблюдала за этими детьми с жалостью — к себе, на самом деле, тоже, — но старалась не показывать этого: отныне она должны быть сильной.       А получалось это лишь через бесконечное упорство, потому что другие кадеты ничуть не хуже, потому что у каждого здесь свои цели, и ради этих целей они готовы на все, потому что многие хотят в полицию, и Кэрол тоже, но далеко не все из них — ради голодающих семей.       — Какого черта ты вообще здесь забыл?! — Она прожигала взглядом Кирштайна, чья усмешка мозолила глаза и истязала нервы одним лишь своим существованием. — Ради кого ты хочешь стать солдатом?!       — Ради себя, — тут же ответили ей, и во взгляде напротив Кэрол видела лишь самоуверенность, граничащую с глупостью. — Полиции много платят, знаешь ли.       — Ты!..       Не хватало слов, чтобы описать, как сильно ей хотелось ударить его, вцепиться в волосы и пару раз приложить смазливое личико о разделявший их стол, но она терпела. Сжимала кулаки и не могла понять: почему такие равнодушные даже к близким глупцы допускаются до службы. Разве защитит такой человек родину? Разве он достоин?       Но всем плевать. И Кэрол тоже хотела бы относиться к этому с равнодушием, но не могла, потому что… Это нечестно. Жан талантлив, умен и чертовски хорош — непризнаваемый ею факт. И, да, возможно, он заслуживал места в полиции. Лучшие есть лучшие, с их авторитетом не спорят. А ей хочется поспорить, вправить мозги всем, кто умудрялся его защищать, и заставить открыть глаза на безбожный эгоизм. Такие люди не должны отнимать места у таких, как она: из кожи вон лезавших всю жизнь, лишь бы добыть кусок хлеба, — таких людей даже с крысами жалко сравнивать. Грызуны, в отличие от них, до смерти преданы друг другу.       — Пожалуйста, прекратите, это конфликт из ничего, — в их ссору вмешалась Джейн.       Миловидное лицо, грациозные движения и даже слишком вежливая, возвышенная речь. Кэрол не знала, как выглядят аристократы, но была уверена: именно так. Рядом с Альвегард сразу становилось некомфортно, слова застревали в горле, потому что с такими особами надо уважительно, достойно, а Кэрол простая, обычная, она ничего в этом не понимала, ничего не знала — учить ее было некому: такие знания без надобности там, куда ни за что не ступит аристократ.       — Не вмешивайся, — бросила Кэрол и повернулась обратно к Кирштайну. — Это только наш разговор.       — Впервые с тобой соглашусь. — Жан оскалился. — Джейн, лучше не надо.       — У каждого здесь свои причины стать солдатом, и мы не вправе эти причины оспаривать.       Альвегард, тем не менее, отступать не собиралась и, если бы не стол, встала бы между ними. Она старалась успокоить обоих, привести в чувство, но что ее слова против столкновения двух противоположных мнений? Эти упрямцы не слышали ее и уж точно не слушали — у обоих разом пропал слух. Джейн глубоко вздохнула.       — Не могу не согласиться с принцессой. — Рядом встала Имир, и тут уже все стало ясно: кто решится с ней спорить крое Кристы? — Хьюз, Кирштайн, харе мешать другим есть. Отношения выясняйте где-нибудь в другом месте.       Кэрол чувствовала исходившее от нее раздражение и только сейчас обратила внимание на тяжелую атмосферу. Все смотрели на них по-разному: кто-то с интересом, кто-то с обреченностью, а кто-то — с желанием ударит обоих, лишь бы перестали. В пылу ссоры она совершенно не заметила, как перешла на повышенные тона и стала мешать другим. Как еще инструкторы не заявились на шум? Чудо, не иначе.       Слова Имир заставили поумерить пыл, и Кэрол отступила, развернувшись в Кирштайну спиной несмотря на то, что раздражение и желание ударить того все еще заставляли кровь кипеть. Она не стала задерживаться в столовой и вышла.       На улице стоял уже поздний прохладный вечер, и от легкого ветерка она невольно съежилась, обняла себя и направилась в сторону казарм. Нужно было немного охладиться, подумать на какую-нибудь более приятную тему и выбросить чертового эгоиста из головы. Просто жить также, как она жила все эти годы:

По совести.

***

      Шло время, и Кэрол продолжала поступать так, как считала правильным: старалась изо всех сил, навещала родителей и постепенно сближалась с теми, кого когда-то не подумала бы даже представлять рядом. Она жила так, чтобы ни о чем не жалеть, и верила, что со всем справится.       Только стараний порой недостаточно — что-то человеку просто не дано.       — Черт…       Глаза щипало. В горле застрял ком, руки дрожали, и Кэрол чувствовала, что еще немного, и она непременно заплачет, взвоет, как свинья на скотобойне. Но она терпела, держалась изо всех сил и не смотрела вперед — делала все, чтобы не пересечься взглядами и не увидеть злорадство в глаза Кирштайна. Чувствовала его гордость и уверенность так отчетливо, что невольно тошнило от переполнившей естество ненависти, граничащей с отчаянием.       Почему он? Почему именно, черт возьми, он стал одним из лучших?       — Почему не я? — прошептала едва слышно, чтобы никто не понял, не обратил внимания.       Мир несправедлив — она давно это знала, но сейчас ощущала как никогда сильно. Кэрол дышала глубоко и медленно, всеми силами старалась привести себя в чувство и чертовски сильно хотела исчезнуть. Надежда сдохла где-то под завалами реальности и теперь нещадно воняла мертвечиной.       До плеча кто-то дотронулся, и она вздрогнула, повернувшись. Марко улыбнулся ей добро и успокаивающе — он всегда так улыбался, — подбадривающе. Ему хотелось как-то облегчить ее боль, но не получалось. Возможно, потому что он и сам был в числе тех, кто мог пойти в полицию, возможно, просто не был так уж хорошо в этом. Или она была какой-то не такой.       Неважно.       Сейчас абсолютно ничего не имело значения.       — Кэрол, все хорошо? — Голос у Марко приятный. Он помогал сконцентрироваться на Ботте, позабыть немного о плохих мыслях, и за это следовало бы позже отблагодарить, может, подарить что-нибудь. — Ты бледная.       — Да все нормально. Просто немного переживаю. — Губы дрожали, но Кэрол упорно игнорировала это и надеялась лишь на то, что не выглядела слишком жалко.       — Ох, я тоже. Теперь уже не побыть нам беззаботными кадетами…       Дело в другом. Совсем-совсем в другом, но она кивнула, улыбнувшись краешками губ, и совсем скоро покинула поле, на котором они все собрались в честь скоро окончания обучения. Ей стоило успокоиться, прийти в себя и что-то решить. Выбрать там, где выбора никогда не было, там, где никогда не думала оказаться.       Жизнь без чести и смерть при долге — две стороны одной монеты. Жалкого медяка, который так и норовит выскользнуть из рук       Кэрол хотелось выбросить его в противоположном направлении, но вот беда — это единственная ее возможность выжить. Только вот что на нее можно купить и как не умереть с голоду в полусгнившем сарае, почему-то никто не знал.       Она бродила по корпусу в уже привычном полумраке и чувствовала, как отступали слезы, а вместе с ними и плохие мысли. В голове осталась лишь пустота, и она готова была на все, лишь бы та сохранялась подольше.       Одиночество пожирало, но вместе с тем дарило необходимый сейчас покой. И пусть Кэрол его ненавидела, здесь, в кадетском корпусе, это было лучшее из зол.       Прохладный ветер гонял мурашки по всему телу, прогонял мысли, заставлял уйти разум куда-то далеко-далеко, где, возможно, ей довелось побыть чуть более счастливой, нежели здесь. Она не заметила, как дошла до казарм, и села прямо на землю, облокотившись стену. Взгляд устремился в небо, полное звезд, и Кэрол стала их считать. Старательно, так, как всегда делала все, за что бы не бралась.       Одна, вторая, третья, сотая… Их так много, что в конце концов у нее кончается терпение.       Глубокий вздох. Она зарылась рукой в волосы и смотрела уже не на небо, хоть глаза и были направлены к нему, а куда-то в пустоту, такую же необъятную и тоскливую, какая цвела в сердце. Ее сложно описать, но для Кэрол она напоминает белую, ничем не украшенную или испачканную ткань, на которой нужно что-то вышить, какой-то узор, но никто не способен понять — какой именно. Все и ничего одновременно — хаос, совершенно неприемлемый в ее упорядоченном, расписанном по минуте мире. Тошнотворная и омерзительная неопределенность.       — Хочу домой. — Она едва смогла это прошептать, спрятав лицо за руками. Губы дрожали, голос тоже. Вся она содрогалась от резко вернувшейся обиды и неприязни не столько к чертовому Керштайну, сколько к самой себе.       «Я делала все, что могла», — говорила сама себе.       «Ты делала недостаточно!» — кричало все внутри в ответ.       Сложно с этим не согласиться.       — Хей, ты чего тут сидишь на земле?       Чужой голос заставил вздрогнуть. Он был совершенно неожиданным в тишине улочки: все шумели и веселились далеко и вряд ли планировали возвращаться так скоро. По крайней мере, Кэрол так думала. Она не поднимала головы или взгляда: не хотелось видеть лицо, которое вызывало лишь раздражение, или слышать голос, от которого невольно мутило.       Весь Жан Кирштайн — сплошная головная боль и дыра в ее сердце.       — Простудишься же. — Он подошел ближе и сел прямо перед ней. Дотронулся до плеча. — Эм, Хьюз? Ты чего? Все хорошо?       — Оставь… Меня…       Еще немного, и она будет не просто плакать — рыдать на взрыв, как позволяла себе только в объятиях отца, но нет. Нет-нет-нет. Жан не должен видеть ее такой. Никто не должен.       — Да как тебя оставишь-то? — Кирштайн не отступал.       Почему? Зачем ему это?       Он все еще сидел перед ней, и Кэрол — совсем немного — хотелось увидеть его выражение лица, эмоции, которые всегда можно было с легкостью прочесть, понять причину, хотя бы предположить, почему он просто не прошел мимо. Она бы так и сделала. Не стала помогать тому, кого презирала и не понимала.       — Зачем тебе это?..       — Потому что если человеку плохо, нужно помочь, разве не очевидно?       Нет. Не очевидно. В Кэрол было и трети этой уверенности в том, что помогла бы Кирштайну в ответ. Она даже не могла предположить ситуацию, в которой проявила бы к нему сострадание, что уж говорить о чем-то большем. Он ведь враг, человек, которому не важен никто кроме него самого. Так почему же ему стоило бы помогать?       Почему, черт возьми, сейчас он сам хотел помочь ей?       — Так. Я не могу сидеть здесь вечность и ждать, пока ты расскажешь, что случилось. — Жан поднялся и, стоило Кэрол хоть немного задуматься о том, что ее собирались покинуть, как его руки резко подняли ее. От неожиданности Хьюз вцепилась в его рубашку и прижалась в попытке не упасть на замерзшую землю. Кирштайн держал уверенно, так, что она не упала бы при всем желании, и также уверенно занес ее в казармы. Там никого не было: все радовались скорому окончанию учебы и совершенно не хотели расходиться — тем лучше. Она и так сгорала со стыда и наверняка была похожа на помидор.       — Вы ведь с Джейн соседки?       — Угу…       Больше Жан не задавал вопросов и просто нес ее до комнаты, а после уложил на кровать. Возможно, он не знал, что именно должен говорить, или не считал момент подходящим, но Кэрол была благодарна за то, что вопросов он больше не задавал да и в принципе ничего не говорил. Просто находился рядом, читал первую попавшуюся книгу с полки Джейн и периодически проверял, не заснула ли Хьюз.       Марко был прав: этот эгоист удивительным образом неплохо умел понимать других, пусть даже лишь интуитивно — этого вполне хватило, чтобы она немного успокоилась. Странно. Вся эта ситуация странная, но у Кэрол не хватало сил продолжать думать об этом, поэтому она улеглась поудобнее и закрыла глаза, проваливаясь в сон почти сразу.       Неприязни она не чувствовала — в сердце лишь благодарность.       После того случая они игнорировали друг друга даже чаще, чем обычно, и почти не ругались, как прежде. Кэрол было не до того: она крутила в голове все случившееся, пыталась найти хоть один доступный ответ на весь ворох вопросов и лишь больше путалась. Выбросить мысли тоже не получалось, и это самое обидное.       Что творилось в голове Жана, она не знала, но чувствовала, как его пыл поубавился, он относился к ней совершенно не так, как раньше, и Кэрол понимала, что поступала схоже. Она уже не могла ссориться с ним, как прежде, а если и пыталась, тут же вспоминала тот самый вечер, и слова застревали в горле. Был ли то стыд или просто благодарность — она не знала и знать не очень-то хотела.       Кэрол плыла по течению, просто шла за другими и чувствовала себя увереннее. Это решение было намного лучше, чем всех сожалений и разрушавшего изнутри разочарования, которое возникало каждый раз при взгляде на спины тех, кто старался, как оказалось, больше, чем она.       Порой Джейн и Криста смотрели на нее с беспокойством — понятное дело, она же так резко поубавила пыл, — но подойти и спросить не решались, и Кэрол была им безмерно благодарна за это: ей нужно было разобраться в себе, жизни и том, что делать дальше.       Но почему-то весь мир будто ополчился на нее.       Он раз за разом выбивал почву из-под ног, заставлял чувствовать себя ничтожеством и получал какое-то особое удовольствие от происходившего.       Дыра в стене, рев титанов и крики людей — Кэрол разом оглушило, пока капитан Верман толкал речь и раздавал указания. Все куда-то бежали, что-то делали, а она… Кэрол даже собственное тело не чувствовала. Застыла, пока весь мир спешил то ли спастись, то ли разрушиться, и сделать ничего не могла.       Почему ей вечно так не везет?       Страх заполнил все существо, словно кроме него ничего в ней и не было — Кэрол впервые чувствовала себя настолько ничтожной и жалкой. Три года усердной учебы, казалось бы, ради этого момента. Ради защиты родины. Но нет.       Нет-нет-нет.       Кэрол не хотела, чтобы все случилось вот так. Кэрол совсем не хотела видеть лица титанов не на картинках книг. Кэрол всего лишь хотела чуть больше денег, чуть больше счастья.       Кажется, Кэрол сегодня умрет.       Все происходило, как в тумане: она летала между зданиями, убивала титанов и совершенно не слышала ни выстрелов, ни криков. Пустота на этот раз служила ей защитницей, и Хьюз не пыталась ее прогнать, лишь надеялась очнуться от кошмара цвета крови.       Как жаль.

Это ничерта не кошмар.

      Из мыслей ее вырвал крик Микасы. Кэрол не слышала, что именно говорила Аккерман, но знала: Эрен мертв и это непременно вывело ее из себя. Микаса совершенно не умела контролировать себя, когда дело касалось Эрена, не думала ни о чем, кроме него или себя. Сдохни или умри — вот и весь ее план. От этого тянуло блевать, но в желудке уже давно ничего не осталось.       Кэрол лишь слышала краем уха, как все помчались ко складу, как Жан кричал «трусы» и бежал, летел, чтобы помочь. Даже он готов был делать хоть что-то несмотря на страх, а она не могла даже пошевелиться.       «Жалкая».       «Лучше бы умерла вместо тех, кто сражался».       — Кэрол, ты идешь? — Марко снова спас ее, как и множество раз до этого, от ужасающих мыслей. — Если не хочешь, можешь остаться здесь, но меня беспокоит твое состояние.       — Я… Ничего не понимаю. Что мне делать?..       — Не мне решать, но… Здесь ты погибнешь с большей вероятностью, чем в штабе. Возможно, там в нашей смерти будет хоть какой-то смысл?       Смысл в смерти? Смешная шутка — смеяться как-то совсем не хотелось. Но больше Кэрол ничего не оставалось: лучше уж умереть, как и подобает солдату, в бою, чем стоять здесь и ждать, пока до нее доберутся титаны. Все было лучше бездействия, заставляющего работать не тело, а разум: тот так и норовил лишь сильнее утянуть ее в болото переживаний. Кэрол не хотела потом, если выживет, смотреть на трупы и понимать:       Она сделала гребенное ничего — ни с чем и осталась.       Но нет. Кэрол смогла. Добралась до штаба, защитила тех, кого смогла, старалась не смотреть на тех, кого спасти не удалось, и летела в попытке ухватиться за ниточку надежды, готовую вот-вот порваться. Сил оставалось все меньше, но уверенность Жана отчего-то придавала ей сил.       Может, дело было в том, что сейчас, именно сейчас он выглядел так уверенно и бесстрашно, что она ничего не могла с собой поделать. Это не была слепая вера в свои силы или свой долг, как у Эрена, или боль от потери близкого, затуманившая разум Микасы. Лишь желание жить, сделать хоть что-то ради собственного выживания, доказать хотя бы себе: ты не зря потратил столько времени и сил на учебу, не зря учился летать, подобно птице.       Кэрол видела у Кирштайна за спиной крылья и почему-то сердце полнилось надеждой.

Сегодня они непременно выживут.

***

      И они выжили, смогли выйти из Троста, а после и отвоевать его. Кэрол не могла сказать, что именно там происходило: помнила все так расплывчато, словно это было очень-очень давно. Разум пытался защитить ее, но на душе от этого легче не становилось — ей хотелось помнить лица всех, кто умер рядом с ней, кто отдал свою жизнь ради сотен других, даже если умирать совсем не хотел. Помнить их всех казалось нужным и правильным, но в памяти оставались лишь уже разлагающиеся трупы, которые они собирали по всему Тросту и регистрировали. Число смертей казалось не таким уж большим на слух, и все же… Среди них было столько знакомых лиц, что это пугало и давало понять: числа — это просто статистика, но человеческие жизни — хреновый для нее повод.       Кэрол говорила имя за именем: погибших кадетов было особенно много, — тех, о ком ничего не знала, тащила в общую кучу и так продолжалось, казалось, бесконечно долго. Руки тряслись, порой не удавалось даже сразу донести трупы. Они выскальзывали из ослабевшей за время этого ада хватки, но на это никто не обращал внимания. Относились с таким пониманием, что хотелось лишь сильнее разрыдаться.       Кэрол направилась дальше и заметила, как Жан застыл над чьим-то телом.       — Кто-то из на…       Она хотела договорить, спросить, поддержать, но и сама застыла при взгляде на труп. Знакомая россыпь родинок, черты лица — или скорее того, что от него осталось — в голове тут же пронеслись до боли теплые воспоминания, и, кажется, все тело вновь задрожало в желании исчезнуть.       — Марк-ко…       — Ты знаешь, как он.?       — Н-нет.       Они застыли не в силах сказать или сделать хоть что-то — из ступора их вывел голос медика, просившей опознать беднягу. Имя. Нужно было произнести всего лишь одно, намертво закрепившееся в памяти имя, но с губ оно никак не срывалось: признавать реальность оказалось также болезненно, как потерять разом сам смысл существования.       Кирштайн сделал все за нее. Возможно, потому что уже смирился с тем адом, который для него не закончится только на Тросте, а может все дело было в том, что, как и говорил Марко, из него чертовски хороший лидер.       Лидер-эгоист — вот уж потеха.       Она усмехнулась в попытке унять боль и прижалась лбом в его спине.       — Спасибо. — Голос дрожал, но Кэрол впервые было плевать. Она плакала, закрывшись ото всего мира за спиной человека, всю жизнь со дня их знакомства ею презираемого, и понимала, что без него сдалась бы еще при нападении на Трост.       «Кэрол Хьюз, ты чертовски жалкая», — от этого хотелось сдохнуть.       — За что? — Жан и сам с трудом мог выдавить из себя слова.       — За то, что ты есть.       Вряд ли он поймет хоть когда-нибудь, почему сейчас Кэрол, так сильно его ненавидевшая, сейчас произносила слова благодраности. И все же сказать это было важно: если не сейчас, то уже никогда.       Она смотрела на пламя, в котором покой обретали сотни ее товарищей, и не плакала. Сил на слезы уже не осталось, желания скорбеть — тоже, пусть тоска и оставляла на сердце рваные раны, которые заживут лишь через десятки лет, которые она вряд ли сможет прожить, но… Но все же даже если судьба распорядится так, что Кэрол придется отдать жизнь за искорку надежды, она не будет против. Если придется пожертвовать крыльями, чтобы взлетели другие, она пожертвует ими, потому что так мечтал жить Марко, так он всегда жил и прожил бы еще множество лет, если бы не чертовы аномалии.       Кэрол стиснула зубы и встала в рядом с такими же детьми, как и она. Никто из тех, кого они провожали, не увидит этого, но, все же, для нее это казалось невероятно важным, значимым и, возможно, способным помочь отпустить ту вину, что гложила сердце.       Эти люди, многие из имен которых ей не были известны, умерли не зря, с честью. И пусть никто из них не хотел умирать, она была не в силах воскресить их или что-то исправить, а потому сделала то, что умела лучше всего:

Проводила героев с честью.